Глава 6

После той ночи в хранилище что-то изменилось. Я не могла сказать точно, что именно, но воздух в кабинете стал другим. Будто кто-то невидимый натянул между мной и Фредриком тонкую, почти прозрачную нить, которая звенела при каждом нашем движении.

Фредрик стал подчеркнуто официальным.

Если раньше он просто не обращал на меня внимания, погружённый в свои бумаги, то теперь он обращал внимание. Слишком много внимания. И всё это внимание было заключено в форму служебных отношений, выверенных до последней запятой.

— Екатерина, принесите отчёты из архива, — говорил он, не поднимая головы. — Екатерина, проверьте эти расчёты. Екатерина, кофе — чёрный, без сахара.

Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Никакого «спасибо» после того, как я ставила чашку на его стол.

Я понимала, почему он так себя ведёт. После того, что произошло в хранилище, он, наверное, чувствовал себя уязвимым. Обнажённым. Я заглянула туда, куда не следовало, и теперь он строил баррикады. Заборы. Колючую проволоку из правил и инструкций.

Но понимать — не значит принимать.

— Что с ним? — спросила я у Греты, когда мы пили кофе в комнате отдыха. — Он ведёт себя так, будто я сделала что-то не так.

Грета посмотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать.

— А ты что сделала? — спросила она.

— Ничего, — ответила я, чувствуя, как краснеют щёки. — Ну, почти ничего. Мы просто разговаривали в хранилище. О прошлом.

— О прошлом, — повторила Грета. Она отставила чашку и посмотрела на меня в упор. — Екатерина, Фредрик ни с кем не говорит о прошлом. Ни с Гретой. Ни с Линвэлем. Ни с кем. А ты здесь пять дней, и он вдруг открывается. Ты понимаешь, что это значит?

— Что он мне доверяет? — предположила я.

— Что он тебе доверяет, — кивнула Грета. — А теперь он испуган. Потому что доверие — это риск. А он не умеет рисковать. Не после того, что случилось.

— И что мне делать? — спросила я. — Игнорировать его? Дуться в ответ?

— А ты хочешь дуться?

— Нет, — честно ответила я. — Я хочу, чтобы он перестал вести себя как идиот.

Грета рассмеялась. Громко, раскатисто, так, что стены задрожали.

— Тогда дуйся, — сказала она, отсмеявшись. — Пусть видит, что ты не безразлична к его поведению. Может, до него дойдёт.

— А если не дойдёт?

— Тогда я стукну его по голове, — пообещала Грета. — У меня тяжёлая рука.

Я улыбнулась, но на душе было муторно.

---

Я последовала совету Греты. Решила дуться. Не демонстративно, не театрально, а по-своему — тихо, спокойно, но так, чтобы было заметно.

Когда Фредрик просил принести отчёты, я приносила их и молча клала на стол. Когда он просил кофе, я ставила чашку и молча уходила. Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Никакого «пожалуйста» или «вот ваш кофе».

Он, кажется, заметил. Потому что на третий день такой игры его челюсть стала напряжённой, а пальцы сжимали ручку так, что она грозила треснуть.

— Екатерина, — сказал он, когда я поставила перед ним утреннюю чашку. — Вы сегодня разговаривать будете?

— Я разговариваю, — ответила я. — Когда это необходимо для работы.

— А в остальное время?

— В остальное время я выполняю свои обязанности, — я посмотрела на него. — Как и положено секретарю.

Фредрик помолчал. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как дёрнулся уголок его рта.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте выполнять свои обязанности.

Он взял чашку и отвернулся к окну. Я вернулась на своё место и почувствовала, как где-то глубоко внутри заскребла кошка. Или не кошка. Что-то другое, более колючее и неприятное.

Мы играли в эту игру четвёртый день. Четвёртый день я носила в себе обиду, которая, как выяснилось, была не столько обидой, сколько чем-то более сложным. Мне не хватало его взглядов. Не тех, официальных, которыми он одаривал меня теперь, а тех, что были в хранилище — живых, настоящих, с болью и теплом одновременно.

Но я не могла ему этого сказать. Потому что это значило бы признать, что он мне небезразличен. А это было страшно. Почти так же страшно, как для него — довериться.

Вот такие мы были. Два идиота, которые боялись сделать первый шаг.

---

Всё изменилось на пятый день.

Я пришла на работу, как обычно, в восемь утра. Фредрик уже сидел за своим столом, делая вид, что не заметил моего прихода. Я сделала вид, что не заметила, как он не заметил. Мы были профессионалами в искусстве игнорирования.

Я подошла к своему столу и замерла.

На столе стоял цветок.

Это был не просто цветок. Это был артефакт — я поняла это сразу, потому что он светился. Мягко, серебристо-голубым светом, который пульсировал в такт моему сердцу. Сам цветок был похож на лилию, но с лепестками, которые переливались, как мыльный пузырь на солнце. Он стоял в маленькой стеклянной вазе, и от него исходил запах.

Я вдохнула и замерла.

Это пахло домом.

Не тем домом, который был у меня здесь, в общежитии Управления. А тем, настоящим, земным. Бензином и выхлопными газами утренних пробок. Шаурмой из ларька «Алладин» — горячей, острой, с той самой капустой, которая до сих пор иногда выпадала у меня из волос. Старыми книгами из университетской библиотеки — пыльными, с пожелтевшими страницами, которые пахли временем и знаниями.

Глаза защипало.

— Что это? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, как будто я долго молчала. Что, в общем-то, было правдой.

Фредрик поднял голову. Увидел цветок. Его лицо мгновенно изменилось — стало не просто напряжённым, а жёстким, как сталь.

— Откуда это? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Я пришла, а он уже здесь стоит.

Фредрик встал и подошёл к моему столу. Он смотрел на цветок так, будто тот был бомбой, готовой взорваться. Потом наклонился, вдохнул запах, и его лицо стало ещё жёстче.

— Не трогайте его, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это артефакт. И он не должен здесь находиться.

Он протянул руку, чтобы взять цветок, но я успела раньше. Я коснулась лепестков, и они были тёплыми, живыми. Запах дома стал сильнее, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Не надо, — сказала я. — Это мой цветок. Мне его подарили.

— Кто? — спросил Фредрик.

— Не знаю, — ответила я. — Но он пахнет домом. Моим домом. Там, на Земле. Это… это единственное, что у меня есть оттуда.

Фредрик посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — сожаление? сочувствие? — но быстро исчезло, сменившись той же жёсткостью.

— Екатерина, — сказал он. — Этот артефакт опасен. Я должен его изъять для экспертизы.

— Для какой экспертизы? — я отступила на шаг, прижимая цветок к груди. — Это просто цветок. Он не делает ничего плохого. Он просто… пахнет.

— Он пахнет вашим домом, — сказал Фредрик. — Вы не находите это странным? Вы в другом мире, и вдруг кто-то оставляет на вашем столе цветок, который пахнет тем, что вы потеряли. Это не подарок. Это… послание.

— От кого?

— Я не знаю. Поэтому и должен провести экспертизу.

Он протянул руку. Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, которые ещё вчера сжимали чашку с кофе так, будто она была единственным, что держало его в реальности. И я вдруг поняла, что не хочу отдавать цветок. Не потому, что не доверяю Фредрику. А потому, что этот запах — бензин, шаурма, старые книги — был последней ниточкой, связывающей меня с тем, что я потеряла.

— Пожалуйста, — сказала я. — Не забирайте его. Не сейчас.

Фредрик замер. Его рука зависла в воздухе, и я видела, как он колеблется. Это длилось всего секунду, но мне показалось — вечность.

— Екатерина, — сказал он тихо. — Я не хочу вас расстраивать. Но этот цветок — не то, чем кажется. Я чувствую в нём магию. Тёмную магию. И если я не проверю её, вы можете пострадать.

— От цветка? — я не верила. — Он же просто пахнет.

— Магия всегда начинается с «просто», — ответил Фредрик. — Просто запах. Просто свеча. Просто подарок. А потом вы просыпаетесь в другом мире, и не помните, как туда попали.

Я вздрогнула. Он говорил о моём попадании сюда? О шаурме, которая оказалась порталом?

— Вы думаете, это связано? — спросила я.

— Я думаю, что это нужно проверить, — ответил он. — Доверьтесь мне.

Доверьтесь мне. После четырёх дней молчания, после того, как он выстроил между нами стену из служебных инструкций, он просил доверия.

Я посмотрела на цветок. Он светился всё так же мягко, и запах дома становился всё слаще, всё роднее. Я могла поклясться, что слышу голоса — соседку Катю, которая говорит по телефону в коридоре общаги, профессора, который читает лекцию о социологических методах, продавца из ларька «Алладин», который спрашивает: «Девушка, вы будете заказывать?»

— Хорошо, — сказала я. И протянула цветок Фредрику.

Он взял его осторожно, как что-то хрупкое и опасное. Его пальцы коснулись моих, и я почувствовала тепло — не от цветка, а от него. Настоящее, живое тепло.

— Спасибо, — сказал он. — Я верну его. Как только всё проверю.

— Обещаете? — спросила я.

— Обещаю.

Он унёс цветок в свой кабинет. Я осталась стоять у стола, чувствуя, как пустота разливается в груди. Запах дома исчез, и с ним исчезла последняя иллюзия, что я могу вернуться.

---

Весь день я работала молча. Проверяла отчёты, сортировала жалобы, заполняла формы. Всё как обычно. Но внутри всё кипело.

Фредрик забрал цветок. Мой цветок. Единственное, что пахло домом. И сделал это с таким видом, будто спасал меня от неминуемой гибели.

— Ревнует, — сказала я себе под нос, перекладывая очередную папку.

— Что? — спросила Штифт, выглядывая из своего убежища.

— Ничего, — ответила я. — Работай.

Крыса фыркнула и скрылась. Но я видела, как её глазки-бусинки блеснули в темноте. Она что-то заподозрила. Крысы в этом отделе были слишком умными.

К обеду я уже была уверена: Фредрик просто ревнует. Ну а что ещё можно подумать? Кто-то оставляет мне подарок — красивый, ароматный, явно дорогой. А он, вместо того чтобы порадоваться за меня, забирает его «на экспертизу». Конечно, ревнует. И не хочет признаваться.

— Глупо, — сказала я, когда Грета пришла с очередной порцией документов.

— Что глупо? — спросила она.

— Всё, — ответила я. — Он забрал цветок.

— Какой цветок?

Я рассказала. Грета слушала внимательно, и чем больше я говорила, тем серьёзнее становилось её лицо.

— Цветок, который пахнет домом, — повторила она. — И Фредрик его забрал.

— Да. Сказал, что нужно провести экспертизу.

Грета помолчала.

— И ты думаешь, он ревнует? — спросила она.

— А что ещё? — я пожала плечами. — Кто-то сделал мне подарок. Ему это не понравилось. Он его забрал.

Грета посмотрела на меня так, будто я сказала что-то невероятно наивное.

— Екатерина, — сказала она. — Фредрик — начальник отдела по контролю за межмировыми аномалиями. Если он говорит, что артефакт нужно проверить, значит, есть причина. Он не станет забирать чужой подарок просто так.

— Ага, — я фыркнула. — Конечно. Потому что он такой бесстрастный и объективный.

— Он такой, — серьёзно сказала Грета. — Может, ты этого не знаешь, но Фредрик — лучший специалист по артефактам в Управлении. Если он что-то заподозрил, значит, есть основания.

Я замолчала. Грета говорила убедительно. Но в глубине души я всё равно чувствовала: дело не только в экспертизе. Дело в том, что кто-то другой подарил мне то, чего он не мог дать. И это его задело.

— Ладно, — сказала я. — Пусть проверяет. Мне-то что.

Грета покачала головой, но спорить не стала.

---

Фредрик вернулся в кабинет только вечером. Я уже собиралась уходить, когда он появился в дверях. Выглядел он усталым — больше обычного. Под глазами залегли тени, а волосы, которые и так были слегка отросшими, торчали в разные стороны, будто он постоянно проводил по ним рукой.

— Екатерина, — сказал он. — Останьтесь. Нужно поговорить.

Я села обратно за свой стол. Фредрик прошёл к своему, но не сел, а прислонился к стеллажу с папками.

— Я провёл экспертизу, — сказал он. — Тот цветок, который оставили на вашем столе… это артефакт личной привязки.

— Что это значит? — спросила я.

— Это значит, что он был создан, чтобы привязать вас к тому, кто его подарил. Запах дома — это не подарок. Это ловушка. Чем больше вы вдыхаете этот запах, тем сильнее становится связь. В конце концов, вы начинаете чувствовать к дарителю доверие, симпатию, привязанность. Вы теряете способность здраво оценивать ситуацию.

— Вы хотите сказать, что меня пытались… приворожить? — я не верила своим ушам.

— Не приворожить, — поправил Фредрик. — Привязать. Это более тонкая магия. Она не заставляет вас влюбляться. Она просто делает вас более… податливой. Более доверчивой. Вы начинаете считать дарителя своим другом, союзником. Вы готовы делать то, что он просит.

— И кто это сделал?

— Я не знаю, — он покачал головой. — Артефакт был создан профессионально. Следов почти не осталось. Но я нашёл кое-что.

Он достал из кармана маленький кристалл и положил на стол. Внутри кристалла пульсировал тёмный свет.

— Это отпечаток магии, — объяснил Фредрик. — Он принадлежит тому, кто создал цветок. Я уже отправил запрос в базу данных. Если этот человек когда-либо имел дело с Управлением, мы его найдём.

— И что тогда?

— Тогда мы выясним, зачем ему это нужно. И примем меры.

Он замолчал. Я смотрела на кристалл и чувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Кто-то использовал мою тоску по дому, чтобы мной манипулировать. Кто-то сделал из моего прошлого оружие.

— Вы знали, — сказала я. — С самого начала. Когда увидели цветок, вы поняли, что это за магия.

— Я заподозрил, — кивнул Фредрик. — Но не был уверен, пока не провёл экспертизу.

— Поэтому вы так резко его забрали.

— Поэтому, — он посмотрел на меня. — Я не хотел, чтобы вы пострадали.

— А я думала, вы ревнуете, — вырвалось у меня.

Фредрик замер. Его лицо, только что сосредоточенное и серьёзное, вдруг стало… растерянным? Я не была уверена, потому что это выражение исчезло так же быстро, как появилось.

— Ревную? — переспросил он. — К кому?

— К неизвестному поклоннику, — ответила я. — Который подарил мне цветок.

Фредрик смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала жалеть, что сказала это.

— Екатерина, — произнёс он наконец. — Я не ревную. Я делаю свою работу. И моя работа — защищать сотрудников от угроз. В том числе от тех, которые маскируются под подарки.

— Я знаю, — сказала я, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я просто… глупость сказала.

— Глупость, — повторил он. — Да.

Он отвернулся к окну. Я сидела за своим столом и чувствовала себя последней идиоткой. Конечно, он не ревнует. Он — начальник. Я — подчинённая. Между нами ничего нет. И не будет. Потому что он — бумажный червь, который боится чувств. А я — попаданка, которая здесь временно.

— Цветок я уничтожил, — сказал Фредрик, не оборачиваясь. — Артефакт был слишком опасен, чтобы хранить его даже в хранилище.

— Я понимаю, — ответила я. Хотя на самом деле не понимала. Вернее, понимала умом, но сердце сжималось от потери. Последний кусочек дома исчез навсегда.

— Я сожалею, — добавил он тихо.

Я подняла голову. Фредрик стоял у окна, и в отражении стекла я видела его лицо. Оно не было жёстким. Не было официальным. Оно было… виноватым. Как будто он сам уничтожил что-то важное. Не для меня — для себя.

— Вы сожалеете о цветке? — спросила я.

— О том, что он оказался не тем, чем вы надеялись, — ответил он. — О том, что ваша надежда на возвращение домой была использована против вас.

Он повернулся, и я увидела его глаза. В них не было холода. Там была та же боль, что и в хранилище, когда он рассказывал о своей команде.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказал он. — Но я найду его. И он ответит.

— Зачем? — спросила я. — Вы же говорили, я здесь временно. Скоро меня отправят обратно. Какая разница, кто и зачем пытался меня привязать?

Фредрик подошёл к моему столу. Встал напротив, и мне пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо.

— Разница есть, — сказал он. — Вы — сотрудник моего отдела. Моя ответственность. Пока вы здесь, никто не имеет права причинять вам вред. Никто. И я этого не допущу.

В его голосе была такая уверенность, что я на мгновение поверила: он действительно может меня защитить. От всего. От тёмной магии, от неизвестных врагов, от самого этого мира, который был так жесток к чужакам.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Это моя работа.

Он вернулся за свой стол и снова стал начальником — сосредоточенным, деловитым, недосягаемым. Но я уже знала: это маска. Под ней скрывался тот, кто помнил запах дома так же остро, как я. Тот, кто потерял свой дом и теперь строил новый из папок, отчётов и правил.

— Фредрик, — сказала я. — А вы… вы скучаете по дому?

Он поднял голову.

— У меня нет дома, — ответил он.

— Совсем?

— Мой дом был там, где моя команда, — сказал он. — Когда они погибли, дом исчез. Осталась только работа.

— А здесь? — спросила я. — Здесь вы не чувствуете себя как дома?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать.

— Я не думал об этом, — сказал он. — Наверное, потому что боялся ответа.

Мы замолчали. В кабинете было тихо — папки не шуршали, Штифт не ворчала, даже светящиеся шары под потолком, казалось, замерли, чтобы не нарушать тишину.

— Я хочу вернуться, — сказала я. — Домой. На Землю. Но чем дольше я здесь, тем меньше понимаю, где мой настоящий дом.

— Это нормально, — ответил Фредрик. — Когда ты долго в чужом мире, он перестаёт быть чужим. А свой становится далёким. И ты начинаешь сомневаться.

— Вы тоже сомневались?

— Каждый день, — признался он. — Когда я только перешёл в канцелярию, я думал, что совершил ошибку. Что должен был остаться в поле, искупить свою вину. Но потом понял: искупить вину нельзя. Её можно только принять. И жить дальше.

— И вы приняли?

— Я учусь, — ответил он. — Каждый день.

Он взял чашку с кофе, сделал глоток и поморщился.

— Остыл, — сказал он.

— Я могу согреть, — предложила я.

— Не нужно, — он покачал головой. — Холодный кофе напоминает мне, что я жив. Что время идёт. Что нельзя застыть на месте.

Я смотрела на него и думала о том, как много он сказал сегодня. Не словами — всем своим существом. О том, что он чувствует. О том, что боится. О том, что пытается жить дальше, даже когда кажется, что жизнь кончилась.

— Фредрик, — сказала я. — Я больше не буду дуться.

Он поднял бровь.

— Это хорошо, — сказал он. — Потому что ваше молчание действовало мне на нервы.

— А ваша официальность действовала на нервы мне, — ответила я.

Он усмехнулся. Коротко, едва заметно, но я увидела.

— Договорились, — сказал он. — Больше никакой официальности. И никакого молчания.

— Договорились, — кивнула я.

Мы сидели в кабинете, пили холодный кофе (я тоже взяла чашку, и она оказалась не такой уж противной), и я чувствовала, как напряжение, которое копилось все эти дни, постепенно уходит. Нити, натянутые между нами, больше не звенели. Они стали мягче, теплее. Как те, что связывают людей, которые понимают друг друга без слов.

— Екатерина, — сказал Фредрик, когда я уже собралась уходить. — Завтра я продолжу расследование. Возможно, мне понадобится ваша помощь.

— Какая?

— Вы — единственная, кто контактировал с артефактом. Ваши ощущения, ваши воспоминания — они могут помочь определить, кто его создал.

— Хорошо, — сказала я. — Я помогу.

— И, — он помолчал, — будьте осторожны. Если тот, кто оставил цветок, попытается связаться с вами снова, не отвечайте. Сразу сообщите мне.

— Вы думаете, он попытается?

— Я уверен, — ответил Фредрик. — Такие люди не останавливаются после первой неудачи.

Я кивнула и вышла из кабинета. В коридоре было темно, и я шла на ощупь, считая шаги до своей комнаты.

— Стена, — сказала я, когда добралась до кровати. — Сегодня был странный день.

Лампа над головой мигнула жёлтым.

— Фредрик сказал, что цветок был ловушкой. Кто-то хотел меня привязать к себе.

Зелёный. Потом красный.

— Ты знаешь, кто?

Красный, красный, красный. Тревожный, пульсирующий свет.

— Не знаешь, но боишься, — поняла я.

Лампа погасла. Я лежала в темноте и думала о том, что этот мир, который начинал казаться почти родным, всё ещё полон опасностей. И единственный, кто может меня защитить, — это человек, который боится защищать, потому что однажды уже потерял тех, кого защищал.

— Как же мы похожи, — прошептала я. — Оба боимся. Оба не знаем, где наш дом. Оба ищем опору там, где её нет.

Стена молчала. Но мне показалось, что воздух в комнате стал чуточку теплее. Как тогда, в хранилище, когда Фредрик сказал «спасибо».

Я закрыла глаза и уснула с мыслью о том, что, может быть, дом — это не место. Может быть, дом — это человек. Или люди. Или даже крыса в канцелярской шапочке.

А может быть, дом — это просто запах. Бензина, шаурмы и старых книг. Или холодного кофе и старой бумаги. Или всего сразу.

Я не знала. Но надеялась когда-нибудь узнать.