25

Комната Димы — в конце длинного коридора.

Я впервые захожу на эту часть территории, чтобы взять машинку для стрижки.

Тёмные стены, широкая низкая кровать с серым покрывалом, тумбочка с бутылкой воды, зарядкой для телефона и блистерами таблеток. У окна — узкий рабочий стол с ноутбуком.

Комната выглядела бы классически мужской, если бы не один нюанс, который всё равно бросается в глаза, как бы я ни старалась не акцентировать на нём внимание, — поручни, закреплённые вдоль стены. Такие ставят для опоры, чтобы можно было самостоятельно пересаживаться с кровати в коляску. Это ещё одно небольшое напоминание о том, через что Филатову приходится каждый день проходить.

Машинку для стрижки я нахожу в верхнем ящике тумбы. Заодно беру простыню, расчёску и щётку для бритья с плотным ворсом.

У меня небольшой парикмахерский опыт, но всё-таки есть. Дело в том, что Даниил терпеть не мог, когда его касался кто-то чужой. Неважно, мужчина или женщина. Поэтому доверял только мне. Еще с университета. Я стригла его раз в два месяца, оттачивая навык год за годом, пока не научилась делать это почти с закрытыми глазами.

Хотя свекровь всегда твердила, что это плохая примета. Мол, жена, стригущая мужа, заставляет его забыть дорогу домой и провоцирует на измены. Но Нина Матвеевна, в принципе, человек суеверный и придерживается множества примет. Переубедить её в обратном — просто нереально.

Тем не менее это никогда не мешало нам поддерживать дружеские отношения. И в браке, и после развода с Даниилом. Думаю, она так и не поняла моих мотивов и не приняла моего решения. Свекровь всё ещё надеется, что я перебешусь, а Даня — пойдёт на уступки.

Когда-то и я мечтала о таком развитии событий. Но увы.

— Тебя под две насадки? — уточняю у Димы, переступая порог гостиной.

— Под три.

— Под три я не умею.

— Ты вообще, в теории, умеешь стричь? — настороженно интересуется Филатов, то сжимая подлокотники кресла, то машинально касаясь затылка.

Я не знаю, для чего он позвал меня в гости, но догадываюсь, что моё присутствие по меньшей мере развлекает его. По большей — помогает ему забыться.

Не могу сказать, что такая роль вызывает у меня протест, потому что, как ни странно, сама не против отвлечься после провального свидания с Артёмом.

Коляска стоит чуть поодаль, как ненужная деталь интерьера. По крайней мере, о ней забывает не только владелец, сидящий в кожаном кресле с низкий спинкой, но и я — каждый раз, когда он ведёт себя так, будто полностью контролирует пространство и собственные движения. Немного резкие, слегка поспешные, но выверенные. Делать это без коляски куда проще. Даже психологически.

— У меня в арсенале всего одна стрижка, так что каталог предлагать не буду, — поясняю я. — Условный бокс, скажем так.

— Охуенно. Я что, буду выглядеть как твой бывший муж?

— Он разве плохо выглядит?

— Никогда не нравилось, если уж на то пошло. Да и стремления быть на него похожим у меня нет.

— Ты всё равно не выходишь из дома, — невозмутимо пожимаю плечами, открывая коробку по пути к креслу. — Поэтому не упирайся.

Я нахожу розетку, вставляю насадку и слегка провожу пальцами по густым и жёстким, почти проволочным волосам, невольно сравнивая их с шевелюрой Даниила — светлой, мягкой и совершенно беспроблемной, в отличие от волос Димы.

Сравнения — это то, что ещё долго будет преследовать меня. Даже в мелочах. Потому что привычки меняются гораздо медленнее, чем обстоятельства, а мозг упрямо цепляется за старые ориентиры.

Первый слой я снимаю уверенно, ведя машинкой от висков к затылку.

Дима не шевелится и дышит ровно, чего не скажешь обо мне. Мысли мечутся, как ошпаренные. Тахикардия уходит в верхнюю границу, будто я сдаю экзамен, от которого слишком многое зависит.

Я фиксирую его голову пальцами, наклоняя в нужную сторону, и провожу машинкой ещё раз, выравнивая линию. Волосы падают на пол крупными стружками, оседая вокруг кресла.

— Не дёргайся, — предупреждаю я, переходя на второй уровень.

Теперь машинка идёт легче. Я сглаживаю переход между длиной, насколько это возможно, и отхожу на два шага назад, чтобы оценить результат.

Первое, что бросается в глаза, — изменившиеся черты лица. Жесткие скулы, выразительный подбородок.

Взгляд стал более открытым, но всё так же не даёт расслабиться, особенно когда я попадаю в потемневшую радужку, словно в ловушку, стоит дать малейшую слабину. В каком бы состоянии ни был Дима, его фирменная харизма, когда-то сводившая с ума всех девчонок в универе, осталась при нём.

— Всё плохо? — интересуется Филатов, сдвигая брови.

— С этой стрижкой и бородой ты похож на бойца ММА.

— Главное, не на Сливочника, — он делает короткий взмах рукой в воздухе, затем снимает простыню, которую я аккуратно заправила под воротник, решив, что мы уже закончили.

Я ненадолго отлучаюсь, чтобы убрать пол, и только после этого приступаю к финальному этапу — подравниванию краёв. Это делается без насадок. Вдоль шеи и висков. Почти ювелирными, неторопливыми движениями, от которых я взволнованно прикусываю губу, двигаясь вокруг кресла по дуге.

— Так что не срослось со свиданием? — интересуется Дима, ненадолго прикрывая глаза и сдерживая раздражение.

Я цокаю языком.

Усидчивость — явно не его сильная сторона. Он всё время ищет новую позу, новую опору, и, кажется, даже не отдаёт себе в этом отчёта.

Филатов подвижный до абсурда, как включенный мотор. Ни положение, ни обстоятельства не мешают ему крутить головой, подёргивать плечами и смещаться то вперёд, то назад, мешая мне работать.

— Со свиданием всё хорошо, — отвечаю невозмутимо. — У нас с молодым человеком был просто ужин.

— Быстро как-то.

— Твои свидания длятся дольше?

— Я, в принципе, никогда не зову девушек на свидания, — сообщает Дима. — Люди либо подходят друг другу, либо нет. Все эти ритуальные пляски считаю бессмысленными.

— У нас не было ритуальных плясок, в том-то и дело, — поясняю я. — Молодой человек озвучил условия. Я приняла их к сведению. Вот и всё.

— Что ещё за условия?

— Наверняка у тебя они тоже есть. Условия. Правила. Как угодно. Например, испытательный срок на полгода. Справки о здоровье, обязательная интимная гигиена. Конфиденциальность, пунктуальность… Какие-нибудь специфические предпочтения. Вроде связывания или плётки.

— А взамен?

Я чувствую, как щёки заливает румянец, хотя думала, что это управляемо. Совладать с собой, чертить линии. Но реагирую как девчонка, застигнутая врасплох.

— Реабилитационный центр, где я работаю и который открыл мой отец, переживает небольшие финансовые сложности, — тихо произношу я. — Молодой человек предложил помощь, чтобы эти сложности урегулировать. Так обычно и выстраиваются отношения двух взрослых, рациональных людей.

Рука, в которой я держу машинку, устает от бесконечной вибрации. Я перекладываю её в другую руку, разминая запястье, где висит браслет, и улавливаю взгляд Димы, который он не сводит с моего лица. Теперь этот взгляд ощущается так, будто печётся на коже, оставляя след. На линии губ. Щеке. Подбородке.

— И что ты ответила? — с любопытством уточняет он.

— Что подумаю и дам знать.

Я обхожу кресло, встаю у подлокотника и упираюсь коленями ему в бок, чтобы удобнее вывести контур. Приходится наклониться самой и слегка наклонить голову Димы, касаясь его макушки.

Короткие упругие волосы под пальцами имеют ровную текстуру и слегка покалывают подушечки. Но чем дольше я вожусь с ними, тем резче становятся движения Филатова, потому что энергия в нём буквально фонтанирует. Через край. С избытком. Порывистыми импульсами, проходящими по мышцам.

Сердце частит. Я веду линию виска и смахиваю щёткой мелкие волоски с его шеи, стараясь дышать ровнее, чем получается.

Не знаю, алкоголь ли виноват или что-то ещё, но разобраться в этом не хватает ни времени, ни возможности, потому что Дима крутит головой, поворачивает шею и делает всё, чтобы выбить меня из равновесия, задерживая взгляд на подоле моего платья.

Его пальцы, лежащие на подлокотнике, сжимаются в кулак. Грудная клетка рвано поднимается и так же неспокойно опускается, выдавая напряжение и какой-то расчёт, который он ведёт у себя в мыслях.

Все происходит слишком быстро.

Спонтанно!

Той же рукой Дима скользит вверх, касаясь внутренней стороны моего бедра и заставляя меня опустить взгляд, чтобы пересечься с его — таким, от которого хочется отшатнуться. Слишком он… осознанный. Непоколебимый. И в то же время чересчур инстинктивный, будто и разум, и тело у него смотрят одинаково прямолинейно.

— Напомни, что было в прошлый раз, когда ты решил распускать руки? — спрашиваю хрипло.

— Ты меня укусила, — без запинки отвечает Дима.

— Хочу предупредить, что сейчас я держу работающую машинку без насадки. Одно неверное движение — и я остригу тебя под ноль или оставлю без уха.

Быстрая усмешка, мелькнувшая на лице Филатова, выглядит так, будто мой ультиматум он принимает как приглашение продолжать. Как вызов. Грёбаный сигнал.

Этот мужчина не из робкого десятка, и у меня никогда не было причин сомневаться в этом.

Ощущения, тепло ладони, давление пальцев, выбивают опору из-под колен.

Привычное хладнокровие пытается вырваться наружу, но тут же проваливается в горячую лаву, в которую превратилась моя кровь, потому что Дима не только не убирает руку, но и ведет ладонью выше, касаясь голой кожи над кромкой чулок. Ведь капроновые колготы я, как назло, так и не нашла у себя дома.