27

На часах второй час ночи, когда Дима заваривает на кухне кофе.

Я ему не помогаю. Просто сижу за обеденным столом, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула.

На мне нет чулок. Как и белья. Я наспех застирала их в ванной и развесила на полотенцесушителе. Этот факт не добавляет уверенности. Скорее наоборот, делает меня как никогда уязвимой.

Поставив чашку с кофе на стол, Дима подъезжает ближе и устраивается напротив, глядя на меня исподлобья. В его глазах до сих пор пляшут черти, не давая мне свободно выдохнуть.

Моё смущение он чувствует нутром, иначе не замолчал бы так надолго, позволяя мне первой разрядить атмосферу.

— Если тебя это беспокоит — я пью таблетки, анализы в норме. Но, думаю, об этом правильнее говорить до, а не после, — произношу я, помешивая ложкой сахар.

— У меня под рукой не было презервативов. Но, если честно, я рассчитывал на тебя. Создается впечатление, что в вопросах безопасности ты предусмотрительнее. Иначе бы соскочила. Мои анализы ты, к слову, видела.

— Да… — слегка киваю.

Кофе горячий, но я всё равно механически подношу чашку к губам. Кипяток обжигает язык, возвращая мне концентрацию и впрыскивая в кровь каплю энергии. За сегодняшний день она успела выветриться до нуля, так что такая встряска идёт только на пользу.

Заметив, как я всё время посматриваю на настенные часы, Дима перехватывает мой взгляд и, слегка подавшись вперёд, упирается локтями в стол:

— Останешься на ночь? Уже поздно.

Я грею руки о чашку, чуть размыкая губы. О чём бы мы ни говорили, мысли всё равно возвращаются к одной теме — не шокирующей, но выбившей меня из равновесия. Слишком деликатной. Тонкой. Не той, которую можно озвучить так прямо человеку, пережившему тяжёлую травму и до сих пор живущему с её последствиями.

Поэтому каждый раз мне приходится усилием воли переключать внимание на что-то другое, чтобы собраться с ответом.

— Если ты проснёшься со мной в семь, чтобы наверстать занятие, которое мы пропустили, то я останусь, — предлагаю.

— Договорились. Можешь выбрать любую понравившуюся комнату.

Силясь улыбнуться, я невольно задерживаю взгляд на лице Димы. На сведённых к переносице бровях, резких чертах и чуть покрасневших губах, помеченных нашим поцелуем.

Я с замедленной скоростью перевариваю то, что произошло между нами каких-то десять минут назад. Перевариваю, перевариваю, и никак не могу уложить в голове, что мы действительно занялись сексом. Я бурно кончила. Дима — тоже. И, что самое странное, внутри не остаётся ни крупицы сомнений, что это явно был не последний раз.

Будоражит ли это меня?

Тысячу раз да.

Смущает ли меня перспектива, что интерес Филатова угаснет сразу после того, как новизна пройдёт и он возьмёт своё?

Нет, абсолютно. Пусть это случится хоть завтра.

Допив кофе, я со скрипом поднимаюсь со стула, обхожу кухонный островок и споласкиваю чашку под холодной водой.

— Слушай… Я хотела кое-что спросить, — начинаю издалека и возвращаюсь к месту, но не сажусь, а упираюсь бёдрами в край стола, оставаясь в метре от Димы. — Как врач. Не как…

— Кто? — уточняет Филатов, когда моя пауза затягивается, а я перебираю в голове возможные формулировки.

— Я ещё не нашла этому определения. Хочу спросить тебя о твоей эрекции. Именно как врач.

Не могу сказать, что в мелькнувших эмоциях Димы есть хоть немного воодушевления, но, слава богу, он меня не посылает. По крайней мере, не вслух. Возможно, про себя.

Внешне же — просто проводит рукой по волосам, словно всё ещё привыкает к короткой стрижке после прежней гривы.

— Серьёзный подход. Ну давай.

— Ты сказал, что эрекция появилась не так давно, — произношу с комом в горле. — Не так давно — это сколько?

— Пару недель, — отзывается он, опираясь на спинку коляски. — Ориентировочно.

— Она у тебя сохранялась стабильно? Или была склонна быстро исчезать?

Я не про сегодняшний день. По моим ощущениям, там всё было более чем хорошо.

— Стабильно.

— В процессе, нигде не тянуло? Спастика не поднималась?

— Нет и нет, — Дима отрезает уже раздраженно.

— На самом деле это положительный признак. Ты сейчас в восстановительном периоде: организм выходит из спинального шока, двигательная активность увеличилась, сосуды начинают работать стабильнее — отсюда и эректильная реакция. Всё физиологично… — быстро обобщаю и перехожу к сенсорной симптоматике. — Отмечаешь ли ты какие-то ощущения в половом члене? В области основания? В мошонке? Была ли хоть минимальная чувствительность?

— Да. Чувствовал, что тебя давно не трахали, — произносит Филатов, глядя на меня в упор и явно добиваясь хотя бы моей растерянности. — Было узко, горячо и весьма выражено.

— Ты же учился в меде два курса, — закатываю глаза. — Должен знать, что мышечный тонус и степень напряжения стенок во влагалище зависят не от перерывов в сексе, а от тысячи других факторов. Гормонального фона, уровня возбуждения, стресса, особенностей строения тканей. Даже от того, как женщина дышит в момент проникновения.

— И какой из них ты считаешь определяющим в нашем случае?

— К счастью, ты не мой лечащий врач, так что отвечать на твои вопросы я не должна, — говорю отрывисто и, отступив от стола, иду через кухню. На пороге оглядываюсь лишь на секунду: — Доброй ночи, Дима.

Наш разговор заканчивается на сомнительной ноте. Я направляюсь в комнату, которую уже мысленно идентифицировала своей, — на всё тех же деревянных ногах.

Подобные вопросы для меня не в новинку. Это часть профессиональной рутины, и обычно я реагирую на них автоматически. С любым другим пациентом. Но не с Филатовым.

Я не могу не понимать, что для него сексуальный успех — важнейшая часть восстановления идентичности. Для любого человека это маркер того, что жизнь возвращается в привычное русло. Что тело снова подчиняется. Поэтому я будто ступаю по тонкому льду.

В ванной аккуратной стопкой сложены полотенца. На полке — свежее мыло и нейтральный гель для душа. К Диме несколько раз в неделю приходит домработница, но мне с ней ещё не доводилось пересекаться.

Закрывшись на замок, я снимаю платье и забираюсь под душ, смывая с себя посторонний мужской запах, въевшийся в кожу, волосы и просочившийся в поры.

Касания к интимным местам отдаются слабым покалыванием и микровспышками тепла. Возможно, когда я пересплю с этой новостью, с самим фактом произошедшего, то наконец осознаю, что натворила. А пока — даже ругать себя не хочется.

Укутавшись в белый халат, прохожу по комнате, прислушиваясь к шуму за дверью.

Я примерно представляю, как выглядит рутина Филатова. И понимаю, что она куда сложнее, чем у здорового среднестатистического человека. Простые бытовые вещи вроде душа и переодевания требуют от него не вдвое, а в десять раз больше сил.

Я прячусь под одеяло и достаю телефон. Веки тяжелеют, но приходится быстро пролистать непрочитанные сообщения, среди которых первым висит сообщение от Тани.

Боже.

Она спрашивает, как прошло свидание с Артёмом Астаховым, а я с запозданием понимаю, что этот эпизод напрочь стёрся из памяти, уступив место куда более ярким впечатлениям.