38

— Рэй, стой. Нельзя. Тише, дружище, полегче, — произносит Дима, пока взбудораженная овчарка прыгает на него.

Уперев лапы ему в колени, тычась мордой в живот и облизывая лицо, она полностью забывает про команды и не совсем справляется с восторгом.

Всё происходит в такой суете, что голова идёт кругом.

Серьёзность в голосе Филатова мгновенно сдаёт позиции, потому что сдерживать улыбку при таком напоре просто невозможно.

Уголки губ вздрагивают и поднимаются, угроза тонет в хрипловатом смехе, а рука тянется к холке, чтобы погладить.

Вблизи я окончательно убеждаюсь в том, что передо мной овчарка. Крупная, крепкая. С густой подпалой шерстью и умными тёмными глазами. У неё на шее болтается массивный ошейник. Похоже, её только что спустили с привязи, а хозяин находится где-то рядом. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

— Давно не виделись, да, Рэй? Трудно удержаться? — спрашивает Дима, слегка наклоняясь к псу и понижая голос. — Ты, похоже, как обычно сбежал, неугомонный кобелина…

Я инстинктивно отступаю на шаг, когда внимание Рэя переключается на меня. На незнакомку. Я не боюсь собак, но если она почти моего роста, мне хочется быть уверенной в том, что наше знакомство будет более-менее мирным.

Перехватив овчарку за ошейник ещё до того, как она сорвётся в мою сторону, Филатов строго приказывает ей оставаться на месте.

На этот раз команда оказывается услышанной, и напряжение наконец отпускает.

Я шарю рукой в кармане куртки и достаю печенье в форме новогодней игрушки, которое мне дали вместе с кофе.

Чтобы слегка задобрить лохматого товарища, вскрываю упаковку, отламываю половинку и сначала протягиваю её Диме. Пусть покажет пример. Так я хотя бы пойму, что это безопасно. Хотя гарантий всё равно никаких нет.

Рэй одним махом сметает печенье с широкой ладони Димы и тут же вопросительно смотрит на меня.

— Это собака охраны, — поясняет Филатов, удерживая овчарку. — Может, видела на въезде?

Я мотаю головой, переминаясь с ноги на ногу:

— Честно говоря, не обратила внимания.

— Это Рэй. Ему три года. Раньше я почти каждый вечер останавливался у шлагбаума, чтобы поздороваться с ним. Не волнуйся, он не агрессивный. Просто… немного дурной.

Свою половину печенья я протягиваю собаке дрожащими от волнения пальцами. В тот момент, когда кажется, что он вот-вот рванёт вперёд, Дима дёргает его назад. Твердо, но без лишней резкости. Приправляя действие командой.

Рэй недовольно фыркает, но остаётся на месте, хотя хвост всё равно продолжает ходить из стороны в сторону.

— Давай пройдёмся вдоль набережной, а потом отведём его к будке охраны, — предлагает Филатов. — Это недалеко, метров двести.

Я согласно киваю, грея руки о ещё тёплый стаканчик кофе, и продолжаю путь.

Как бы сурово ни озвучивал свои распоряжения Филатов, периодически повторяя: «Рэй, рядом» или «нельзя», в его тоне всё равно проскальзывает едва заметное снисхождение и даже что-то почти нежное. Хотя, казалось бы, Дима и нежность — вещи абсолютно несовместимые. Тем не менее именно в такие моменты он проявляется по-настоящему. По-новому. В первую очередь — для меня.

— Ты хорошо ладишь с собаками, — подытоживаю я, поскрипывая ботинками по снегу. — Откуда у тебя такой опыт?

— У меня была собака, — отвечает он. — Друг отдал мне стафа, когда мы учились на первом курсе. Он переезжал с родителями за границу на ПМЖ и не знал, куда его приткнуть. В приют сдавать было жалко, а других вариантов тогда просто не нашлось.

— Как его звали? — осторожно спрашиваю я, понимая, что «была собака» — это, к сожалению, уже прошедшее время.

— Арчи. Он прожил двенадцать счастливых лет.

— Не было мысли о том, чтобы завести ещё одну?

— Нет, — взвесив слова, произносит Филатов. — Арчи умирал в муках, и это не тот опыт, который хочется повторить. Но к собакам я с тех пор неравнодушен.

— Это очень заметно.

Ветер усиливается, поднимая мелкую снежную пыль прямо в лицо. У меня замёрзли уши и, наверняка, покраснели щёки, но это почему-то не так и важно.

Я останавливаюсь у набережной и смотрю на тёмную воду озера, разрезаемую бликами фонарей, которых в этом посёлке, кажется, на каждом квадратном метре.

Пользуясь тем, что я сейчас в приподнятом настроении, вполне дружелюбная и отзывчивая, Дима подхватывает тему и бросает мне в спину:

— А твой золотистый ретривер в чём проебался? Проблемы с дисциплиной или нашёл себе другую суку?

Я не сразу понимаю, о чём идёт речь, а когда мозги наконец начинают шевелиться и я осознаю, что это о Данииле, у меня перехватывает дыхание от столь бесцеремонной провокации.

— Почему именно золотистый ретривер? — переспрашиваю я, поворачивая голову и посылая Филатову предупредительный взгляд.

— Так в соцсетях называют парней, которые по характеру похожи на эту породу. Добрые, наивные и очень милые. Девушки от таких без ума.

— Впервые слышу, — бормочу себе под нос.

— Я просто дома сижу. Деградирую, хули.

Личная жизнь — это территория, в которую я не собиралась никого пускать. В том числе Диму. Тем более Диму!

И она такой и останется. Закрытой, неприкосновенной.

Я стараюсь объяснить это корректно, но корректность даётся всё труднее, потому что по выражению его лица ясно, что всерьёз он мои слова воспринимать не собирается. Как и прекращать цеплять Даню. Ни сейчас, ни десять лет назад.

— Почему ты не допускаешь варианта, что в нашем браке могла проебаться я? — задаю вполне логичный встречный вопрос.

Подъехав ближе, Филатов ставит коляску на тормоз и упирается ладонями в металлические прутья изгороди по обе стороны от моих бёдер.

— Интересная версия. Но это не про тебя.

— Ты плохо меня знаешь, — заявляю с усмешкой. — Господи… Настолько плохо, что твои выводы при любом… Абсолютно любом раскладе будут неверными.

— Прикольно, что ты даже сейчас его защищаешь.

Я забываю, как дышать, глядя на Диму сверху вниз, пока мне не приходится задрать подбородок, потому что он поднимается и выпрямляется во весь свой почти двухметровый рост.

Это выпендрёж. Ненужный, но опасный, так как изгородь даже близко не похожа на брусья. Но это часть его характера, и, не в обиду, я бы описала Филатова как дворнягу. Понтов много, документов — ноль, а харизма всё равно зашкаливает.

— Не против, если я тебя подстрахую? — сипло спрашиваю я.

Не дожидаясь согласия, расстёгиваю молнию его куртки, чтобы сработать по привычке, как с пациентом, когда нужно зафиксировать положение.

Я отмечаю правильный наклон корпуса и собранность в теле, и, когда позволяю себе чуть расслабиться, неожиданно понимаю, что утыкаюсь носом в ткань его толстовки и прячусь от ветра, согреваемая исходящим от него теплом, как от печки.

Рэй коротко лает и срывается с места.

Мы одновременно переводим взгляды влево и замечаем охранника элитного коттеджного посёлка, который возмущённо размахивает руками.

— Трогай, где нужно. Это же по делу. Обещаю никому не рассказывать, — с опозданием отвечает Дима, задевая колючим подбородком мои волосы. А потом, немного подумав, низким голосом добавляет, вызывая рябь мурашек у меня по предплечьям: — Останешься сегодня на ночь.

Я поспешно провожу языком по пересохшим губам.

Пульс подскакивает, колени предательски подгибаются, а к щекам подступает краска.

Это не предложение. Не вопрос. И даже не просьба. Скорее — условие, с которым я молча соглашаюсь.