49

Дмитрий

Приезд гостей, как обычно, оказывается внеплановым и потому не вызывает у меня бурной радости.

Родителей я ценю и уважаю, но уже в начале их визита ловлю себя на том, что начинаю отсчитывать минуты до тишины. Особенно если они приезжают с племянником — сыном моей средней сестры.

Тимофею одиннадцать, почти подросток. Его любимое занятие в этом возрасте не сидеть молча в телефоне, а шерстить мой холодильник и демонстрировать приёмы айкидо.

Наина охарактеризовала меня как любимца семьи, но я бы назвал это иначе. Для них я скорее упрямый распиздяй, который систематически разочаровывает, но которому при этом многое списывают со счетов.

Не вспомню, когда мы в последний раз виделись вживую. Может, три или четыре недели назад. Зато мои обновленные навыки хождения на ходунках впечатляют даже отца.

Я ловлю его на том, что он часто кивает. Кивает с одобрением. Хотя прогнозы на восстановление после того, как меня скрутили железом, не оставляли поводов для оптимизма. Впрочем, и сейчас его оптимизм предельно осторожный.

А меня — качает регулярно. Начиная с момента пробуждения и заканчивая тем, когда я ложусь спать. Потому что тело постоянно напоминает о том, что я нихуя больше не решаю. Ни скоростью. Ни выносливостью. Ни потенциалом.

Сколько бы усилий я ни прилагал, нужно время, чтобы вернуть контроль. А это время тянется мучительно медленно. Каким бы дисциплинированным я ни был, как бы ни рвал жилы. Хотя дисциплинированность никогда не была моей сильной стороной.

Мозг быстро принимает команду, а ноги — нет.

Сейчас чувствительность немного восстановилась, а когда я только пришёл в себя после многочасовой операции, они воспринимались так, словно их облили бетоном. Чужие. Не мои. Теперь — примерно как в вязком болоте, почти по бёдра. Лучше, но по-прежнему унизительно.

— Замечательно, Дим, — всплёскивает руками мама, сидя на диване. — Толя, ты вообще видишь, каких успехов добился твой сын?

Ощущения такие, будто я на детском утреннике читаю стих. Хотя на деле всего лишь перемещаюсь по кухне, чтобы заварить чай и кофе.

— Вижу-вижу, — подтверждает отец.

— Ещё немного — и побежит.

— Главное, чтобы не прыгать с параплана.

Заливая кипятком чашку и цепляясь одной рукой за поручень, не оборачиваясь, бросаю:

— Параплан я уже пробовал. Самое время заняться бейсджампингом.

— Это ещё что за херовина?

— Когда прыгают с высоток и раскрывают парашют в последний момент, — поясняю я. — Может, видел такие ролики на Ютубе?

— Здравое решение, — ворчит отец, прохаживаясь у меня за спиной. — Я уже подумал, что твои мозги наконец встали на место. А выходит, ты просто решил поднять ставки. Сменить один способ самоубийства на другой.

— Толя, он же шутит, — вмешивается мама. — Хватит портить всем настроение.

— Я уже не понимаю, где заканчиваются его шутки и начинается безрассудство.

Мать наготовила столько еды, что мой холодильник забит под завязку.

Сейчас я реагирую на это не так враждебно, как ещё пару месяцев назад, когда шёл в жёсткий отказ от проявленной заботы. Просто, блядь, любой. Даже элементарной.

Отец настаивал на реабилитации в одной из клиник Германии. Я не то что не соглашался — в открытую слал его нахуй и просил оставить меня в покое.

Мне хотелось замуровать себя в четырёх стенах, чтобы вариться в этом состоянии в одиночку. В состоянии овоща. Пока не отпустит.

Тем не менее к моменту моего возвращения в доме было полностью переоборудовано пространство.

Здесь стояли тренажёры, поручни и брусья. Был нанят реабилитолог Арнольд, с которым я общался сквозь зубы, потому что тактика его лечения хоть и была верной, но строилась на бесконечном психологическом давлении. Мы распрощались с ним без лишних церемоний. Через пару недель или месяц. Хотя, по словам матери, он был безумно востребованным специалистом.

Возможно, со стороны я выглядел неблагодарной свиньёй, но лучшим решением для родных было дистанцироваться и позволить мне прожить этот период по-своему.

Я выпроваживаю гостей аккурат за минуту до того, как у ворот останавливается белая «Мазда».

Из-за обилия информации, которую вывалила на меня мать, я с запозданием понимаю, что, кажется, произошла очередная кадровая перестановка, о которой меня не уведомили.

Это мгновенно приводит моё тело в тонус. Не только тело — мозги и яйца тоже. Потому что появление Наины, как ни крути, возвращает мне ощущение включённости в процесс восстановления.

Ходунки, которые притащил мне Слава, лёгкие, алюминиевые, с регулируемой высотой и резиновыми наконечниками. Но скорость на них более черепашья, чем в коляске. При этом коляской я тоже пользуюсь, но редко, потому что смотреть на людей, включая Наину, сверху вниз куда приятнее, чем наоборот.

Хотя и тут есть исключение — это поза наездницы, в которой она двигается на мне верхом, запрокинув голову к потолку и прикусывая губы. Пожалуй, это единственный случай, когда такой расклад меня полностью устраивает.

Пока я добираюсь до прихожей, Наина успевает снять верхнюю одежду и как раз возится с застёжкой на высоких сапогах.

На ней чёрные колготки и обтягивающее платье с акцентом на вырезе. Он на несколько секунд отвлекает моё внимание, прежде чем я поднимаю взгляд выше и натыкаюсь на чертовски умные и проницательные голубые глаза, встряхивающие мои внутренности до предельной концентрации.

— Не меня ждал? — спрашивает она с вызовом, задирая подбородок.

Как и десять лет назад, так и сейчас то, что творится у неё в голове, остаётся для меня загадкой.

При этом я не сомневаюсь, что наш последний диалог всё-таки оставил обиду, как бы она ни держалась. Просто профессионализм Наина умеет ставить на ступень выше личного. Чему у неё явно стоит поучиться, потому что свою обиду я тоже ещё не забыл.

— Тебя, — спокойно отвечаю, перебирая пальцы на рукояти ходунков.

Недоверчивый взгляд, взмах ресниц, слегка сведённые брови. Короткий выдох, прежде чем она предлагает:

— Ну раз меня, тогда погнали заниматься.