52

Ресторан, который Слава выбрал для встречи, не располагает к тому, чтобы я разгуливал по залу, привлекая лишнее внимание. Потому что мы заходим через чёрный ход и сразу оказываемся за угловым столом у окна, где нас уже ждёт клиент.

С передвижением на костылях у меня пока нет особых трудностей. Где-то помогает друг, где-то — персонал. А где-то я уже наловчился справляться сам. Четыре точки опоры, конечно, надежнее, но не хочется на них застревать.

Я представляю себя со стороны и почти не испытываю отвращения. Пожалуй, не за что.

Не на коляске. Не на ходунках. Чуть медленнее обычного, но не критично. Точно не требует сочувствия.

В принципе, я никогда его не требовал. Ни от кого из своего окружения. Наверное, поэтому на первых этапах я и сузил его до пары человек. Слава — один из тех, кто считал меня правильно. Кому не пришлось ничего объяснять.

У нас с ним общий бизнес уже лет десять. Наследство от покойного отца Славы, которое мы раскрутили.

Поначалу его трудно было назвать прозрачным, за что мы и отгребали по полной программе, чудом выходя сухими из воды. Но со временем, с опытом и возрастом, научились выстраивать процессы аккуратнее. Не чище. Просто без борзоты.

Я усаживаюсь на диван, ставя костыли рядом. Нашу зону отделяют от зала зелёные растения, но обзору они не мешают. Я по-прежнему верчу головой по сторонам, ощущая себя диким.

Удивительно, что, пока я жил взаперти, поставив свою жизнь на паузу, мир вокруг ни на секунду не останавливался. При этом сожаления за то, что я из него выпал, я не испытываю. За это время у меня случился, пожалуй, лучший секс в моей жизни. Это первое, что приходит на ум, когда я переосмысливаю этот период.

— Дима, я уже переживал, что ты навсегда отошёл от дел, — говорит клиент, с которым у нас случился разлад, листая меню и выбирая ужин за наш счёт.

У него сеть офтальмологических клиник по всей стране. Мы работаем с ним уже третий год подряд. Поставляем диагностическое оборудование и берём на себя сервисное сопровождение.

Проекты шли ровно и без сбоев. До недавнего времени.

Разлад начался с задержки оплаты. А потом появились претензии, которые оказалось удобно использовать как аргумент для пересмотра условий.

Фактически дела я понемногу вёл. Удалённо. Не афишируя. Ровно в том режиме, в котором позволяло состояние здоровья.

Самые близкие знали, что со мной случилось. Остальным оставалось теряться в догадках. Или верить в то, что удобнее.

Кому-то больше нравилась версия о том, что я уехал на ПМЖ за границу. Кому-то — что скрываюсь из-за проблем с законом. Кому-то — что умер. В целом ни первое, ни второе, ни третье меня особо не волновало. Потому что часто казалось, что я уже никогда не выйду из тени.

— Пока я отсутствовал, условия не менялись. Это важно помнить, — отвечаю с улыбкой после паузы.

Официант подходит к столу и принимает заказ.

В этом заведении я впервые, но к меню не притрагиваюсь, потому что не голоден. Беру только кофе.

Слава разваливается на диване по соседству, слегка барабаня пальцами по твердой обшивке подлокотника. В переговорах он предельно воспитанный и корректный. Я обычно его полная противоположность, поэтому подключаюсь тогда, когда нужно дожать и поставить точку.

В случае с Березовским я пока ему не мешаю. Прислушиваюсь. Присматриваюсь. Кручу в руке чашку с горячим кофе.

Периодически отключаюсь и блуждаю взглядом по залу, привыкая к шуму.

Оказывается, выходить в люди не так уж страшно. Наина была права — всем похуй, что я на костылях. Даже будь я в коляске, максимум, на что мог бы рассчитывать — мимолетный взгляд, после которого каждый сразу занялся бы своим делом. По крайней мере сейчас мне сложно вспомнить хоть одного человека с физическими ограничениями, который когда-либо попадался мне на глаза.

Можно сказать, что я заново осваиваюсь. Вливаюсь. При этом чувствую, как внутри медленно ослабевает зажим.

А потом мысли о собственных ощущениях смещаются на другой фокус.

Это не удар под дых, даже близко, но достаточно неожиданная находка, чтобы я упустил нить разговора партнёра по бизнесу и давнего клиента.

Я обвожу пальцем ободок чашки, заметно нервничая.

Сколько лет я не видел Даниила Полянского? Пять? Десять? Если не считать мимолётной встречи у торгового центра, то, скорее всего, второе.

Он заходит в заведение и располагается за прямоугольным центральным столом, сдвинутым из двух маленьких. Проводит пятернёй по волосам, бегло осматривает зал. Помогает задвинуть стул пожилой женщине. Судя по высокому мужчине, недовольно ворчащему и усаживающемуся напротив Дани, это его отец. Они похожи. Не сильно, но что-то общее есть. Как и от матери тоже.

Мой интерес возрастает, когда через несколько минут к этой компании присоединяется ещё одна немолодая семейная пара, а потом и девушка с ребенком лет пяти.

Судя по всему, это что-то вроде семейного ужина.

На столе появляются цветы. Официант суетится, расставляя вазы.

Я смотрю на входную дверь ресторана, ёрзая от напряжения. Пульс разгоняется, как у спорткара на старте.

Примерно осознаю, что Полянский в таком же состоянии. Дёргается чаще, чем стоило бы, и смотрит туда же, хотя ни о каком соревновании между нами речи не идёт. Он просто пока не знает, что я здесь.

У меня нет сомнений в том, что мы ждём одну и ту же девушку. Вопрос только в силе этого ожидания. Моё — доходит до чесотки. Потому что такой Наину, свою и в то же время чужую, в новой для себя обстановке я ещё не видел.