64

План торжественного вечера, к счастью, лежит не на мне, а на Владе и Людмиле. Поэтому я вполне могу позволить себе выпить лишнего, выпасть из общего ритма или вообще уехать домой, если захочу. В любой момент и в любую минуту.

Но я не делаю ничего из этого. Просто прогуливаюсь по холлу, контролирую процессы и время от времени знакомлюсь с теми, кого мне представляет отец. В основном это его коллеги. Люди, с которыми он когда-то учился или работал. Солидные мужчины и женщины, чаще всего уже ближе к шестидесяти.

Папа выглядит счастливым и сияющим, презентуя новое крыло центра. Он боготворит инвесторов. Нахваливает бригадиров, которые расстарались и уложились в сроки. В конце концов, меня.

И я думаю о том, что плясала перед Филатовым не зря. Надеюсь только, что отец никогда не узнает, как именно.

Спустя час или два имена и лица начинают путаться в голове.

Я беру паузу, чтобы выйти в уборную, перевести дух и поправить причёску.

Наверное, я солгу, отрицая, что не жду, что Дима пойдёт следом. Господи. Жду.

Поэтому иду медленно, оставляя ему возможность догнать меня. В пределах разумного, конечно.

Закрывшись на щеколду, я захлопываю крышку унитаза и сажусь сверху.

В этой тесной комнате больше некому наводить прицел, но напряжение всё ещё держит, и от переизбытка ощущений меня слегка тошнит.

Не могу сказать, что ждала Филатова все эти три месяца, но моя рука неизменно оставалась на пульсе.

Я проживала с ним каждую неудачу. Каждый рывок. Каждую победу. Как женщина, как врач. Как та, кого невозможно классифицировать. Даже если он об этом не знал.

После развода я ясно почувствовала, насколько одиночество без Дани может быть освобождающим. И насколько другим — одиночество без Димы. Каким-то горьким. Пустым. С едва уловимым металлическим оттенком.

Потому что одиночество имеет разный вкус. В зависимости от того, что именно оно у тебя отнимает или оставляет.

Я достаю из сумки телефон и открываю страницу в соцсети.

Ник Антонины — toni wild, что в переводе означает «дикая Тони», трудно забыть, поэтому я быстро нахожу её через поиск.

Вся страница заполнена фотографиями из разных точек мира. Вершины, обрывы, труднодоступные маршруты. Альпинизм, скалолазание, треккинг по нетронутым местам и сплавы по горным рекам.

Однако за последний год снимков из путешествий почти нет. Друзья Филатова, включая его возлюбленную, поставили адреналин на паузу из солидарности с ним. Что, в общем-то, похвально.

Я выпадаю из реальности и ныряю в виртуал по самую макушку.

Смахиваю палец вверх, отматывая страницу Тони ещё на год вперёд. Видимо, чтобы добить себя окончательно. Потому что представить двух более полярных девушек, чем я и она, почти невозможно.

Я даже в детстве выбирала безопасность и предсказуемость. Не то что сейчас, в тридцать с лишним.

Встретить Диму на фотографиях — проще простого. Он периодически попадается в кадре.

Красивый, что уж тут. Живой, загорелый. То обнимает свою девушку за талию на склоне горы, то позволяет целовать себя в щёку среди экзотических деревьев, то смеётся в камеру после очередного экстремального подъёма.

Его эмоции настолько искренние, что жжёт сетчатку.

За время работы у Филатова у меня просто не оставалось возможности для ерунды вроде зацикливания на том, что у него, как и у меня, было прошлое. Что логично и вполне естественно.

Но когда я услышала о двухгодичных отношениях, то поймала себя на мимолётной мысли: почему его девушка сдалась? Почему не оббивала пороги? Почему не ломилась в закрытые двери?

Это я поняла уже потом, что Дима закрывает двери прямо перед носом. Так плотно и резко, что любые попытки достучаться выглядят жалкой суетой.

Поэтому выбранная Тоней выжидательная тактика была единственно верной. Как ни крути, я заняла ровно такую же.

Я блокирую телефон и встаю, взвинченная до предела.

В зеркале видно, как сильно горят мои щёки.

Ревность — это чувство, с которым я почти не знакома. Я ни разу не испытывала его в полной мере. Ни в отношениях, ни в браке. До сегодняшнего дня. Сейчас я понимаю только одно: от этого слегка больно, чуть-чуть щемит под рёбрами, а ещё — становится трудно дышать.

Два года против пары месяцев — что это значит для Филатова? Это много или, наоборот, ничтожно мало?

Я зачерпываю воду, умывая лицо.

Наверное, это по-детски. Или, возможно, потому что я сама из тех, кто живёт по принципу «всё или ничего». Но мне хотелось бы поставить его перед выбором. Вернуть себе право на эксклюзивность. Дать понять, что мой выбор тоже уже сделан, по той простой причине, что мне было бы… интересно попробовать. Вдвоём. С ним. На равных. В новых ролях.

Проблема в том, что мне катастрофически не хватает уверенности в том, что выбор будет за мной. Зато раздражения — с избытком. И злости — на то, что я вообще позволила себе поверить в эту дурацкую эксклюзивность. Просто Дима умеет смотреть так, будто ты особенная. И целовать так, словно ты — первая, кого он вообще способен так касаться.

Подправив макияж пудрой, хайлайтером и блеском для губ, я выхожу из уборной с той же непроницаемой маской, которую привыкла носить на людях.

Кто, кому и когда даёт слово на торжестве — вопрос открытый. Как и то, слушает ли вообще кто-нибудь выступающих. По моему личному мнению, после разрезанной красной ленты мероприятие окончательно перестало быть контролируемым. Но брать управление в свои руки желания не возникает.

Я замечаю маму, стоящую особняком у стойки с напитками, и иду к ней. Она пьёт сок и скользит взглядом по присутствующим с отрешённым выражением лица.

— Принести тебе канапе с паштетом? — спрашиваю я, нервно поправляя волосы. — Утверждают, что вкусные.

Мама мягко улыбается, трогая меня за локоть.

— Я уже попробовала всё, что только можно, Наина. А потом началась мигрень. Теперь я ищу способ уйти так, чтобы папа при этом не обиделся.

— Брось. У тебя весомый повод, он поймёт. А я тебя отвезу, — тут же предлагаю решение, находя в этом и свой повод уехать.

Пока мама забирает верхнюю одежду, я кручу головой, но мне на глаза попадается только Слава.

Мы обмениваемся любезностями и впечатлениями, обсуждаем итоги организации. Но в какой-то рандомный момент я не выдерживаю и задаю вопрос, который волнует меня куда больше, чем торжественный вечер:

— Слушай... А Филатов уже уехал?

Слава прячет руки в карманы и слегка покачивается вперёд-назад.

— Вроде где-то был. А что? Ему что-то передать?

— Нет, не надо, — резко спохватываюсь я и, заметив машущую у выхода маму, направляюсь к ней.

На улице темно и совсем не по-апрельски ветрено. Но меня пригрело настолько, что под волосами выступает испарина.

Парковка сплошь заставлена автомобилями, местами перекрыт въезд.

Приходится вспомнить навыки вождения, которые когда-то отточил мне отец, чтобы без происшествий и без единой царапины выбраться на главную дорогу.

Я снимаю пиджак и бросаю его на переднее сиденье.

Мама устраивается сзади, расслабленно откинувшись на спинку. Мигрень — её давняя беда. Приступы случаются нечасто, но протекают очень тяжело.

— Даниил некрасиво поступил, проигнорировав приглашение на открытие, — подаёт она тихий, почти шелестящий голос. — Всё-таки стоило либо сразу отказаться, либо заехать хотя бы на полчаса.

Я хмурюсь, прикусывая щёку изнутри.

Эта тема настолько далека от тех, в которых я варюсь, что мне требуется усилие, чтобы переключиться и поддержать разговор:

— Возможно, у него очередная внеплановая операция, ещё и по двойному тарифу, — отвечаю задумчиво.

— Или он держит на нас обиду.

— Скорее, не на вас, а на меня.

Загорается красный. Я плавно торможу, занимая крайний правый ряд и спокойно готовясь к повороту, но стоит бросить взгляд в зеркало заднего вида, как всё внутри летит кувырком. Взвешенность. Собранность. Концентрация.

Я перестаю моргать.

На секунду кажется, будто из-за темноты я стала чуть хуже видеть. Но нет. Сердце уже сбивается с ритма, ладони становятся влажными, а фоновый шум глохнет вместе с болтовнёй мамы и радио в салоне.

Потому что появление Димы, севшего мне на хвост на чёрном Ауди, я почувствовала бы даже с закрытыми глазами. Грёбаным шестым чувством. Кожей.