66

Мои рецепторы обостряются, будто кто-то выкрутил регуляторы на максимум.

Первыми срабатывают обонятельные. Запах его кожи, смешанный с невесомой горечью одеколона, прошивает до боли знакомой вспышкой.

Следом откликается тактильность, когда волоски на руках наэлектризовываются, рождая едва уловимое покалывание.

Слух цепляется за тембр, низкие частоты и лёгкую хрипотцу, подталкивая сердце к неровному, хаотичному ритму.

Зрение выхватывает каждую, даже самую незначительную деталь. Языки пламени в карих глазах, кривоватый изгиб губ и напряжённую линию челюсти.

Вестибулярный аппарат тоже предательски подводит потому что конечности становятся ватными, и я послушно сажусь в белых брюках на капот Ауди, не в силах удержать равновесие.

Дима угрожающе нависает надо мной, расставив ноги по обе стороны от моих коленей, и упирается ладонями в капот рядом с моими бёдрами, перекрывая путь к отступлению.

— Ты что, ревнуешь? — без всяких вступлений спрашивает он.

Я выгибаю бровь, принимая его слова как неудачную шутку.

— Разумеется, нет. Просто не люблю, когда меня втягивают в разборки.

— Тогда чего ты хочешь, Наина Сергеевна? — продолжает напирать Филатов, задевая жарким дыханием мои щёки и губы.

Я молчу, пропуская этот жар через себя. Сквозь кожу. Сквозь поры. Через каждую нервную клетку.

Он не злой. Просто взвинченный. Во всяком случае, именно так я это считываю.

— Щёлкнуть пальцами? Поманить меня к себе? Проверить, откликаюсь ли я на команды, м-м? Думаешь, меня можно сначала пнуть за ненадобностью, а потом почесать за ухом, и я покорно сяду у твоих ног?

— Вопрос был в другом.

— Нет. Он всё об одном и том же. О том, чтобы я переступил через себя и собственную гордость. Где-то дал заднюю. Где-то прогнулся. Я уже это делал. Мне, в общем-то, не в лом повторить. Суть только в том, есть ли ради чего.

Я сглатываю, выстраивая мысли в ровную линию.

Получается откровенно плохо, потому что логика сдаёт позиции физиологии.

Особенно когда дистанция между нами с Филатовым измеряется всего лишь жалкими сантиметрами, а не чем-то большим.

— А если есть? — интересуюсь с вызовом.

— И до какого результата ты, блядь, хочешь меня дожать? Только по-честному? Чтобы я признался, что, конечно же, никакой бывшей не присовывал? — слегка повышает тон Дима. — Чтобы сказал, что за год после травмы вижу её всего второй раз и понятия не имею, какую корону ожиданий она на себя нацепила и за что тебя благодарила? Или, может, чтобы я поехал и на пальцах объяснил Тоне, что мои яйца уже давно в чужом кулаке и ей ничего не светит, как бы она ни билась?

Я хмыкаю, соскальзывая взглядом с иссиня-чёрных изогнутых ресниц на его губы. Сжимаю свои, облизываю их и касаюсь подушечками пальцев, отчетливо вспоминая, как мы целовались с Филатовым до онемения.

Всё начиналось как провокация, интерес, игра. Как способ забыться после развода и поднять самооценку. Но это вовсе не исключает того, что с такими исходными данными невозможно не втянуться всерьёз.

Возможно.

Ещё как.

Так же это не значит, что мои выводы о Филатове в университете были верными.

Иногда я ловлю себя на том, что навязанные оценки казались убедительнее моих собственных чувств. Особенно тех, которые я упорно прятала от самой себя.

Нет, он, конечно, позёр, мудак и грубиян, но совершенно точно не безнадёжен.

— Да. Я всего этого хочу, Дим, — решительно заявляю я.

Филатов чуть отклоняет голову назад. К небу, усыпанному звёздами. Я слежу за тенями, скользящими по его шее и подбородку, и отмечаю, как упрямо сжимаются желваки.

— Хочу, чтобы признался. Сказал. Поехал и разложил всё Тоне по полочкам, — начинаю перечислять.

— Да хуй там, — усмехается он.

— Слабо?

— Не пытайся брать меня на понт, как малолетку.

— Значит, стоит мне ослабить хватку на твоих яйцах — и ты просто исчезнешь?

Дима склоняется ниже и упирается лбом в мой лоб, словно пытается продавить меня не силой, а самим фактом своей близости.

— У меня совсем не та степень послушания, на которую ты рассчитываешь, Наина. Не та порода. И терпение у меня не бесконечное. Ослабишь — приму. Сожмёшь сильнее — укушу.

— Ты не можешь знать, на что я рассчитываю, — серьёзно произношу. — Как и я не знаю, каких женщин ты привык выбирать. Мы идём вслепую. Вдруг тебе быстро наскучит отличница и зануда? Вдруг через пару-тройку месяцев снова понадобится встряска?

— Чтобы хапнуть адреналина, мне не обязательно сигать с высоты или лезть на вершины, — бросает он. — Есть вещи, которые давно уже качают сильнее.

Я касаюсь Филатова не просто взглядом.

Тянусь к пряжке его ремня, цепляюсь пальцами и притягиваю ближе. Уже не как реабилитолог, а как женщина, которая больше не притворяется равнодушной, стирая последнюю грань между профессиональным и слишком личным.

Сосредоточенно глядя мне в лицо, Дима убирает волосы за мои уши и гладит скулы.

Наш зрительный контакт держит, как магнит. Поэтому, когда Филатов наклоняется надо мной, обхватывая ладонью шею и прижимаясь к моим губам, напряжение резко меняет полюс. Из противостояния — в притяжение. В тихую капитуляцию. В уязвимость.

Я постанываю, теряясь в напористости поцелуя.

Приоткрываю губы, позволяя Диме скользнуть языком внутрь. Пройтись по верхнему ряду зубов, коснуться нёба и сплестись с моим в жадном, желанном ритме, пока проезжающая мимо машина не разбивает уединение коротким визгом шин и сигналом клаксона.

Это вырывает меня из оцепенения, заставляя вывернуть голову влево. Проходится холодком по плечам, встряхивает мысли.

В конце концов, напоминает о том, что я стою посреди дороги, а позади, в моём автомобиле, ждёт мама, уверенная, что какой-то наглый водитель просто так нас подрезал. А не я его спровоцировала.

Продолжая удерживать мою шею в ладони, Дима не спешит отстраняться. Он внимательно изучает мой профиль. Гордо вздёрнутый нос, упрямо поднятый подбородок. Припухшие губы и лёгкую дрожь на ресницах. Будто переваривая услышанные слова.

Горячие губы цепляют щёку. Дыхание — оставляет ожоги. Я улыбаюсь и ускользаю. Веду плечом в сторону. Трясу головой. Но по-настоящему Филатова не отталкиваю.

— Если есть что-то, что качает тебя сильнее… предлагаю сходить на свидание, — говорю я, метнув в него быстрый взгляд. — Например, завтра.

Широко раздувающиеся ноздри — первый признак того, что Филатов пытается втянуть в себя больше воздуха, чем обычно.

Мне самой его катастрофически не хватает, потому что каждое движение и каждое прикосновение отнимает ещё немного кислорода. Ещё. И ещё.

— Предложение принято, — бросает Дима мне вслед, когда я выскальзываю из-под него и направляюсь к машине.

— Ладно, — отвечаю на ходу.

— В семь буду у тебя.

Каблуки отбивают ровный, монотонный ритм. Вразрез с тем, как беспорядочно стучит моё сердце.

Я открываю дверь, сажусь за руль и пристёгиваю ремень безопасности.

Бросив взгляд в зеркало, поправляю растрепавшуюся причёску и искоса наблюдаю, как Филатов, опираясь на трость, возвращается к своему автомобилю и выжидает, пока я тронусь первой.

Судя по ракурсу, маме не должно было быть нас видно. Но тон, которым она задаёт вопрос, сильно заставляет в этом усомниться:

— Ты его знаешь, Наина?

Пульс скачет.

Вкус Димы всё ещё остается на губах и нёбе. Вполне возможно, что даже глубже и прочнее.

— Да. Это мой пациент, — отвечаю как можно спокойнее.

— Хм… Кто бы мог подумать…

Мама ещё что-то говорит, но мыслями я уже в завтрашнем вечере.

На свидании с мужчиной, от которого шарахалась в университете, как от огня. Просто, наверное, с возрастом пугает уже не возможность обжечься. Вовсе нет. А риск так и не узнать, насколько ярко я способна гореть рядом с ним.