Глава 21

Говорят, недопоцелуи — это всего лишь прелюдия

Кира

Море не шумит — оно шепчет. Его волны лениво скользят по бархатистому берегу, оставляя на песке жидкие зеркальные росчерки. Берег встречает упругим золотым песком.

Глаза непроизвольно щурятся от белёсых бликов даже сквозь тёмные стёкла очков. Всё вокруг кажется нереально спокойным: прозрачная синева, светлая линию прибоя, несколько вялых чаек вдали — ничто не угрожает привычному взрыву мыслей. Первый раз за долгие месяцы мне не хочется ни за чем гнаться, ничего доказывать, не быть «лучшей», а просто дышать полной грудью, остановиться, закрыть глаза… и раствориться в тишине.

В этот момент где-то позади лениво покачивается пальма, её листья отбрасывают мозаичные тени на деревянную дорожку. С лёгким скрипом проходят тележки с полотенцами, где-то далеко слышен плеск, но даже посторонние голоса не проникают внутрь — всё отдалено, как в аквариуме.

Арманов возвращается ко мне от стойки отельного бара, и мягко касается моей поясницы.

— Идём, наш шатер прямо.

Я пропускаю его вперёд и — не снимая вьетнамок, хотя песок всё равно успевает забиваться между пальцами, — ступаю на пляж. В первый раз за долгое время мне не хочется быть первой, не нужно бороться за место под солнцем — лучше просто смотреть, как он идёт чуть впереди.

У Тагира эта фирменная походка: уверенная и чуть небрежная, та самая, что когда-то в коридорах суда раздражала меня до скрипа зубов, а теперь почему-то кажется почти родной. Его загорелая кожа будто уже успела вобрать в себя всю силу местного солнца: бронзовый оттенок на плечах и спине подчёркивает резкие линии, а живот с кубиками, о существовании которых я раньше лишь догадывалась, вдруг оказывается на виду — и в этом есть что-то неожиданно честное.

Украдкой любуюсь: под строгими рубашками и трёхслойными галстуками у этого человека пряталось не только хладнокровие зала суда, но и удивительная простота владения собой, своим телом. Мужчина оглядывается, ловя меня взглядом. На его лице нет ни тени прежней бравады — только мальчишеская открытость и лёгкая улыбка, явно адресованная только мне.

Подхожу к белоснежному шатру с двумя лежаками, окружённому полупрозрачными белыми шторами, аккуратно собранными у столбиков.

Опускаю плетёную сумку на свой лежак. После чего медленно, с чуть преувеличенной небрежностью, развязываю шнуровку туники на талии — и голубая ткань лениво соскальзывает с плеч, обнажая небесно-синий раздельный купальник. Секунда — и я буквально ощущаю на себе его пристальный взгляд: острый, внимательный, и явно не случайно задержавшийся на каждом открытом миллиметре кожи. Глаза у него теплеют, замирают у изгиба плеча, скользят ниже. Он даже не скрывает удовольствия, будто смакует этот момент.

Мурашки бегут по коже, особенно в районе ключиц и груди — словно тысячи горячих иголок одновременно жалят и ласкают. Сердце вдруг начинает биться чаще, а губы сами собой поджимаются в невольной полуулыбке.

Снимаю очки и нарочито медленно, с вызовом вскидываю бровь:

— Так и будешь пялиться?

Тагир встречает этот вызов легко, не отводит глаз, а просто криво усмехается:

— А если да?

Я демонстративно закатываю глаза, а затем снимаю с запястья резинку-пружинку и ловким движением собираю волосы в высокий небрежный пучок, просто на затылке, давая возможность ветру добраться до шеи и плеч. Передние пряди, чуть короче других, упрямо выбиваются и закручиваются у лица, как напоминание о лёгком беспорядке пляжной жизни, в которой так приятно раствориться.

К нашему шатру подходит сотрудник бара — молодой парень в светлой футболке и с ненавязчивой улыбкой. Он аккуратно ставит на низкий столик между лежаками большое ведёрко со льдом, в котором поблёскивает бутылка игристого. Рядом — два тонких фужера, а в центре — блюдо с виноградом и клубникой: яркие ягоды выглядят особенно аппетитно на фоне белоснежной скатерти.

Растягиваюсь на своём лежаке, чувствуя, как лениво перекатывается по телу тень от шатра, и ловлю на себе пристальный взгляд Арманова. Он улыбается и, не спеша, галантно разливает просекко по бокалам — лёгкое шипение пузырьков тут же смешивается с морским воздухом. Он протягивает мне бокал, и я принимаю его, отвечая короткой благодарной улыбкой.

— Клубника как в детстве, — комментирует он, бросая первую ягоду себе в рот. — Правда, тогда никто мне не наливал просекко.

— Просто в нашем детстве было только «Буратино» и земляника, — хмыкаю я, бросая небольшую клубнику в свой бокал. Цвет вина становится чуть розовее, а настроение — ещё легче.

Пью просекко маленькими глотками, ощущаю, как по венам разливается добродушное тепло — то ли от напитка, то ли от того, что этот мужчина рядом.

Тянусь за еще одной ягодой — и пальцы встречаются с его. Он чуть сжимает мою руку, не спеша отпускает.

— Что, до сих пор боишься меня? — шепчет, наклоняясь ближе.

— Боюсь только твоих повадок мудака, — не отступаю я, но тоже не убираю руки.

Он смеётся.

— Повадки, говоришь? Ты перечисли, чтобы потом не забыть предъявить всё разом.

Границы стираются. Мне сейчас вообще не хочется мыслить «партия — оппозиция». Всё так просто: будь собой, улыбайся, ничего не жди.

Я поднимаю бокал к губам ещё раз, но не спешу пить — просто вдыхаю этот аромат начало дня, ощущаю прохладу стекла, фруктовую кислинку. Затем блаженно прикрываю веки, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте: горячий песок у ног, шелест прибоя, аромат клубники — и никуда не нужно спешить. Словно уже качаюсь на невидимых волнах, отпуская всё, кроме ощущения лёгкости и счастья.

Тагир молчит. Сейчас между нами такая приятная, густая тишина, будто всё вокруг немного замедлилось. Между нами всегда было слишком много слов — острых, принципиальных, порой уязвимых. Но сегодня, наоборот, хочется позволить этим паузам нарастать и слушать их: ловить в них лёгкое напряжение, которое вдруг становится не неприятным, а по‑своему сладким.

Я блаженно прикрываю веки, впитывая солнечное тепло и отголоски чужого дыхания рядом. Когда решаюсь оторвать взгляд от спокойного бирюзового неба, ловлю его взгляд — долгий, внимательный, словно он ищет на моём лице ответ на какой‑то невысказанный вопрос. Под этим взглядом внутри поднимается легкая, едва уловимая дрожь.

Ветер срывает мне прядь волос на лоб. Тагир тянется и заправляет её за ухо, делая это деликатно и неожиданно нежно.

Эта близость и жест — такие простые, но совершенно обезоруживающие. Сердце замирает на мгновение, словно не решаясь сделать следующий шаг, балансируя между прошлым напряжением и чем‑то новым, едва зарождающимся.

Я отворачиваюсь, чтобы перевести дыхание, и смотрю вперёд, на лёгкие волны, разбивающиеся о кромку берега и оставляющие полоски белой пены в золотом песке. Но даже не видя его, я всем телом чувствую этот взгляд — по‑новому тёплый, свободный от прежних ролей. И это ощущение внезапной простоты такой близости вдруг кажется невероятно правильным, будто мы — не былые оппоненты, а старые добрые союзники, которым не нужна лишняя маска.

— Готова? — прерывает тишину его голос. Он не столько спрашивает, сколько улыбается.

Я смотрю на него искоса, прищуриваюсь:

— К чему на этот раз, Арманов?

Он бросает хитрую, лукавую улыбку:

— К этому!

И прежде чем я успеваю что‑то возразить, Тагир ловко хватает меня за талию, резко поднимает — я неожиданно для себя визжу, коротко и звонко, как будто это не я, а кто‑то совсем другой, без обычной взрослой серьёзности. Инстинктивно хватаюсь за его плечи, пытаясь удержать равновесие, но он уже несёт меня прямиком к морю, смеясь так заразительно и открыто, что у меня не остаётся ничего, кроме как смеяться в ответ.

Плевать на солидность, осторожность, статус, впечатления! Он, не сбавляя шаг, заходит в прибрежную волну, и вот уже море обволакивает ноги, потом колени, холодная вода стремительно подкрадывается выше — и ещё секунда, и мы оба в брызгах, в захлёбывающемся смехе, сбрасываем остатки своих прежних ролей.

Вода прохладная, влажная, бодрит до дрожи, а вокруг летят солнце, пенная волна, искристые брызги на коже. Волны бросают нас друг к другу, я путаюсь руками у него за шеей, он смеётся в открытую, и я, вдруг заметив свой отражённый взгляд — лукавый, непокорный.

В этот момент мы оба мокрые, волосы растрёпаны, дыхание горячее на фоне морского ветра, и ни у кого из нас нет ни капли сомнения — ни во взгляде, ни в прикосновении.

Он держит меня на руках, чуть прижимает к себе, и его лицо оказывается совсем близко — вижу этот самый огонь в глазах, такой явный, что от него замирает сердце. На секунду кажется, будто всё вокруг тускнеет: исчезают посторонние звуки, пляж, голоса отдыхающих, остаёмся только мы, волны, перемешанные лучи солнца и соль, рассыпавшаяся по волосам.

Мне хочется потянуться губами к его губам — этот порыв такой естественный, что я почти перестаю дышать в ожидании. Его дыхание становится чаще, я чувствую тёплый ветер, влажные пряди волос на собственной щеке и его ладонь, медленно скользящую по мокрому боку, пальцы будто запоминают рельеф талии, чуть дрожат — и замирают, словно боясь спугнуть хрупкое затянувшееся между нами напряжение.

На какой‑то миг исчезает даже море — остаётся только он, его сильные руки, мои обмякшие ноги, прохладная вода, горячее солнце, запах лимонной соли на коже, пресловутая клубника на губах…

Но я вдруг чувствую, что если сейчас позволю ему поцеловать — мне уже не удастся отойти в привычную защиту. Поэтому, едва он склоняется ко мне ближе, я мягко, чуть шкодливо, отстраняюсь. Всего одно лёгкое движение — и я будто выскальзываю у него из рук, подныриваю прямо у его груди, чувствую на миг его растерянный, почти разочарованный смешок сквозь брызги, и в следующее мгновение уже резко отталкиваюсь и уплываю вдоль берега.

Вылажу из воды чуть поодаль, откидываю волосы назад — капли морской воды разбрызгиваются по плечам и щёкам, кожа по-летнему горячая, покрытая мелкой гусиной кожей от контраста воды и солнца.

Я смеюсь — чисто, открыто, так, как смеюсь только с самыми близкими: с родителями, сыном, подругами. В этот момент кажется, что весь мир уменьшается до этого пляжа, солнца и пары захлёстывающих волн.

Мы встречаемся с Армановым взглядами, и в этих нескольких секундах я читаю куда больше, чем просто азарт — в них одновременно желание, легкая насмешка и неподдельное удовольствие от этой игры на грани. Внутри все дрожит, и мне до смешного хочется, чтобы игра продолжалась — хоть бы еще немного, пока солнце не коснулось горизонта.

Только не заиграться бы…