Глава 22

Сучки в законе! Мудаки без границ

POV Тагир

Солнце едва катится к горизонту, а на пляже всё ещё жарко, пахнет морской солью и клубникой с просекко. Волны лениво откатываются к морю, оставляя тонкие белые кружева на песке. Мы оба вымотаны, разгорячены солнцем, и одновременно странно расслаблены, словно море вымыло из нас все мысли, тревоги и даже мысли о том, кем мы обычно были для этого дня.

Договариваемся отдохнуть полчаса и встретиться в баре — продолжить день как двое, кому больше нечего делить. Тело умоляет лечь, закрыв глаза, впитывая остатки жары, но внутри ворочается нетерпение: впереди ещё вечер, ещё шанс растянуть эту магию хотя бы на пару часов. Я тяну время в душе — вода прохладная, убаюкивающая — и думаю только о ней: о влажной коже, солёных каплях на ключицах, о её смехе, о взгляд.

Случайный взгляд в зеркало. Результат устраивает — лёгкая загорелая кожа, волосы чуть влажные от воды, белая футболка, в тон ей летние брюки и почти юношеское волнение под кожей.

Иду по коридору к Кириному номеру — просто хочу ещё раз увидеть её первый взгляд, задержать дыхание, как в предыдущий раз.

Стучу — один раз, другой. В номере тишина. Жду ещё пару секунд, ловлю себя на глупой мысли: вдруг она передумала, вдруг ей всё это наскучило и она решила никуда со мной не идти.

Жду чуть дольше, но в дверь никто не выходит. Оглядываюсь через коридор — ни души, только свет, плывущий из-под двери её номера.

Пишу ей сообщение:

«Стою у твоего номера. Ты там?»

Ответ прилетает на удивление почти сразу:

«Я в баре».

Усмехаюсь себе под нос, спускаюсь в лифте на первый этаж и сладко тянусь, сбрасывая остатки волнения. С каждым шагом становится легче, предчувствие вечера заставляет сердце биться чуть быстрее. Вот что значит — ждать кого-то не ради приличий, а ради самого себя.

В баре полумрак, прохлада и легкий аромат цитрусовых. Свет прожекторов подсвечивает стеклянные бутылки и винные ряды изнутри, всё искрится нежным янтарём. Я останавливаюсь на пороге, позволяя глазам привыкнуть к непривычному после пляжа освещению. Всматриваюсь в зал — и сразу нахожу её.

На ней короткое белое платье на тонких бретелях, которое облегает её тело так плотно, что кажется второй кожей. Я мгновенно понимаю: сегодня она без лифчика, и это выводит меня из состояния равновесия сильнее, чем хочется признавать. Но мой взгляд неизбежно ускользает ниже — он цепляется за гладкие, бесконечно длинные ноги, от которых буквально перехватывает дыхание.

Кира сидит ближе всех к барной стойке, не замечая моего появления. Она перебирает в телефоне сообщения, на губах играет та самая неуловимая улыбка — чуть дерзкая, чуть загадочная. В этот момент она выглядит так вызывающе и самодостаточно, что мне становится даже не по себе. Её корпус чуть подан вперёд, в каждом движении — вызов и лёгкость.

И кого же она так одаривает этой улыбкой в своём телефоне, чёрт возьми?

Внутри что-то остро обрывается и сжимается. Это что, ревность? Даже смешно — на общем-то чужом, солнечном курорте, где никто никому ничего не должен, я почему-то внезапно отчаянно не хочу, чтобы её глаза так светились из-за чьих-то чужих слов и внимания.

Подхожу ближе, не в силах больше стоять в стороне:

— Не с поклонником ли ты переписываешься? — голос звучит тише, чем я рассчитывал, и, возможно, с нарочитой небрежностью.

Глаза у неё сразу улыбаются, угадывая моё настроение. Она не поднимает взгляда:

— А если да? — медленно проводит пальцем по экрану, специально не глядя в мою сторону. — Ты же не ревнуешь, Тагир?

Я фыркаю, чуть прищуриваюсь и лениво прислоняюсь локтем к барной стойке:

— Да знаешь, иногда ревность прекрасно разогревает атмосферу.

Она наконец откладывает телефон, смотрит открыто и, кажется, чуть дразня, выдыхает с лёгким смешком. Потом играет губами, и я никак не могу понять, где там истина и где игра:

— Если это поклонник, то, пожалуй, очень настойчивый. — Она чуть морщится, затем качает головой с притворным вздохом: — Ладно, твой контроль не даёт выхода даже смайликам. Расслабься, это чат с подругами.

Я с трудом скрываю облегчение, хотя стараюсь не показывать этого:

— Правда ли, что у всех этих «бабских чатов» названия практически выдающиеся?

Кира поворачивается ко мне целиком, чуть сдвигая телефон так, будто собирается показать экран, но тут же прячет часть переписки ладонью:

— Правда, Арманов. Наш, между прочим, называется «Сучки в законе».

Я не могу удержаться от смеха — настолько искреннего, что даже бармен поднимает взгляд, словно одобряет наш уровень самоиронии.

— Блестяще. Это, пожалуй, лучшее название, что я слышал за всю свою практику.

— Не твой стиль? — с притворной невинностью поддразнивает Кира, поднимая глаза.

— Почему же, — наклоняюсь к ней ближе, — я человек универсальный. Главное, чтобы тебя оттуда не выгнали за плохое поведение.

Королёва хохочет, чуть касается локтем моей руки — и кажется, будто весь наш курортный вечер сдвигается на новый, опасно-привлекательный градус.

Она улыбается — по-настоящему, искренне, озорно. В этих мелькающих искорках её взгляда я вижу ту самую Киру, за которой действительно хочется идти до конца, в любой спор, в любой дурной авантюре. Чат на экране исчезает, растворяется среди фонов и мимолётных сообщений — теперь важен только наш вечер и этот шумный, красивый бар.

Вокруг становится всё оживлённее: компании подтягиваются, шумят, смеются, стулья быстро заполняются, официанты мелькают с подносами, музыка набирает обороты. Сначала ненавязчивый лаунж, потом диджей будто наращивает плотность воздуха — ритм проникает под кожу, в паре шагов рядом кто-то уже начинает покачиваться в такт басу. Танцпол у стойки оживает словно по команде, и в ощущении вечера появляется волнующее ожидание.

Я заказываю нам по шоту текилы — хочется ещё меньше думать, ещё больше позволять себе не сдерживать желания. Кира с вызовом и весельем смотрит мне в глаза, быстро облизывает губы — жест ловкий, специально обострённый, и я вдруг понимаю, что по всем внутренним фронтам уже проигрываю. Всё слишком ярко, слишком весело, слишком остро хочется большего.

— Давай, Кира, за Сучек в законе! — провозглашаю я, поднимая рюмку.

— За мудаков без границ! — подхватывает она, и мы оба смеёмся в голос, чуть громче остальных, совсем не замечая, как ещё плотнее стягивается пространство между нами.

До полуночи музыка становится плотнее, народ в баре уже не рассаживается по углам — все кучкуются маленькими шумными островками, где каждая фраза звучит на пару тонов громче обычного. Наша с Кирой личная орбита тоже сдвигается всё ближе: столик-полуостров превращается в тесную, полуинтимную территорию, где делить уже нечего. Текила льётся легко, официанты едва успевают менять рюмки, откуда-то появляются лаймы и соль.

Я незаметно для себя двигаю свой стул ближе, так что теперь её колено то и дело касается моего. Это электричество — в каждом случайном касании. Ладонь Киры спокойно лежит на барной стойке, и я позволяю своим пальцам ненавязчиво скользнуть по её запястью, чувствуя, как пульсирует под кожей едва уловимый ток напряжения.

Кира не возражает — наоборот, наклоняется ко мне чуть ближе, смеётся, касаясь плечом моей руки, ярко отбрасывает волосы. Я отчётливо замечаю этот опасно-знакомый блеск в её глазах: это не только привычный вызов, но и почти наглое ожидание чего-то большего, чем просто игра словами. Каждый её смешок, каждый поворот головы будто бросает вызов — «давай, рискни».

Я встречаю этот взгляд и думаю: если есть на свете что-то опаснее профессионального флирта, то это — когда никто уже не скрывает желания быть ближе, по-настоящему ближе, и обоим уже абсолютно всё равно, кто первым переступит эту узкую черту.

— Потанцуем? — спрашиваю, а голос вдруг садится, становится хриплым, слишком честным — будто выцарапан прямо из груди.

Она смотрит сквозь меня долгим прицельным взглядом, прикусывает губу — та самая хищная усмешка, что одним движением разбивает мне весь комфорт, весь лёд под ногами.

— Только если без скучной джентльменской дистанции, — бросает она дерзко, а в глазах пляшут искры.

— Я обещаю, будет тесно, — шепчу я, поднимаясь и протягивая ей руку.

Её пальцы ложатся в мою ладонь почти доверчиво, но я знаю: это капитуляция двоих, которые слишком долго притворялись чужими.

На небольшом танцполе становится жарко уже от первой ноты. Музыка плотная, не терпит одиночества — здесь хочется двигаться только в паре, телом к телу, открыто и недвусмысленно. Я легко кладу руку ей на талию, прихватываю ладонь за поясницу, и мы двигаемся синхронно, будто вообще не расходились никогда.

Двигаюсь медленно и намеренно — позволяя этой волне жара накрыть нас обоих. Чувствую, как её бёдро касается моего, как её дыхание становится глубже, когда наша грудь почти соприкасается. Её рука оказывается у меня на груди, пальцы уверенно проводят по линии ключицы, оставляя безмолвный, едва терпимый след.

Она смотрит мне в глаза — прямо, без игры. И я понимаю: сейчас уже нет ни баров, ни чужих голосов — только мы, и этот пульсирующий между нами огонь. Я наклоняюсь ближе, едва касаюсь её мягких волос дыханием, лбом почти притрагиваюсь к виску, ладонь сильнее сжимает её талию.

— Я хочу тебя поцеловать, — произношу прямо, почти шёпотом, и каждое слово — как ток между нашими телами.

Кира отвечает низко и уверенно, взгляд не отводит, зацепляясь ногтями за мою руку:

— Чего же ждёшь?

Улыбаюсь шире, медленно провожу ладонью вдоль её талии, останавливаюсь чуть ниже, чувствуя жар под пальцами. Аккуратно обнимаю её, притягиваю ближе, так что наши дыхания почти сливаются — и, едва слышно касаясь губами её уха, шепчу:

— А ты… ты этого хочешь, Кира?

Она не отстраняется. Только резко, серьёзно кивает — в её движении отчётливый вызов и абсолютно честное желание. Её грудь прижимается к моей, дыхание становится чаще, глаза вспыхивают под светом ламп, а влажные пряди волос мягко ложатся на щёку.

— Скажи вслух, — требую я тихо, почти настойчиво, не давая ей спуститься назад в привычную иронию.

Кира поднимает подбородок, смотрит мне прямо в глаза. Ни капли стеснения, ни намёка на маску — только чистая, жаждущая правда:

— Хочу.

И тогда весь мой опыт и выдержка летят к чёрту. Я наклоняюсь, губы касаются её губ — сначала осторожно, будто пробуя новую территорию, потом сильнее, глубже, жаднее, как будто нам предстоит наверстать годы без этого прикосновения. Мир схлопывается — музыка исчезает, шум барных голосов уходит куда-то в расплывающуюся даль. Всё сужается до точки: этот поцелуй.

В нем — немного отчаяния, слишком много исповедальной нежности и ещё больше того усталого, неразрешённого желания, которое мы хранили слишком долго. Она отвечает с той же силой — пальцы царапают мне шею, прижимает меня крепче, и кажется, что между нами даже воздуха не остаётся: только дыхания, смешанные и сбившиеся, сцепленные руки, прерывистый смех.

За веками её ресниц я на мгновение вижу тот страх, который охранял её сердце раньше. Все эти барьеры исчезают — остаются только голые, чистые чувства. Я облизываю её губы, выдыхаю ей имя на скулу, прижимаю к себе — теперь она смеётся сквозь поцелуй, а у меня дрожат пальцы на её талии. Я ощущаю на кончике языка вкус текилы, её дыхания, узнаю новый вкус — вкус её желания. Это что-то гораздо сильнее любого флирта, который был между нами раньше.