Глава 23

Когда исчезает контроль, начинается магия

Кира

В какой-то миг сам бар исчезает — остаются только его рука в моей, жёсткое, немного нетерпеливое движение сквозь танцующую толпу, и залитый электричеством коридор. Я не понимаю, нас ведёт инерция или желание — просто ступаю за ним, только чувствуя под пальцами тепло его ладони, а вокруг всё становится размытым и нереально лёгким. Где мы? В каком крыле? Мой номер? Его номер? Да какая, к чёрту, разница — мне всё равно.

Мы практически влетаем в номер, дверь захлопывается за спиной с громким хлопком, и в следующий миг я оказываюсь между стеной и телом Тагира. Постель кажется далёкой, но уже неважно — есть только он и я в этой размытой точке настоящего. Автоматическая подсветка под потолком мягко разливает прохладный голубой свет, выхватывая из полумрака очертания его плеч и мой растрёпанный смех — света ровно столько, чтобы мы видели друг друга, не прятались и не теряли ничего важного в тенях.

— Хорошо, — медленно кивает Тагир, не сводя с меня взгляда, будто изучает новую, только что обнажившуюся правду.

— Ага, — киваю я в ответ, повторяя эхом: — Хорошо.

Я смотрю на него. Арманов смотрит на меня. Пары алкоголя упразднили последние барьеры. Последние несколько шагов мы делаем одновременно, буквально налетая друг на друга, сбивая с ног — остаёмся только двое, которых единственное, что пока сдерживает, — это дверь с картой-ключом, крепко отделяющая нас от остатка мира.

Он моментально подхватывает меня под бедра, не давая упасть, вжимая в себя так, будто боится потерять даже на миг. Наши губы вновь встречаются — нет времени и места нежности, всё остро, ярко, по-настоящему голодно. Я полностью отдаюсь этому напору, растворяюсь в нём — без остатка, без оглядки. В спальне он безоговорочно главный, и в этом нет ни капли сомнения, ни тени желания спорить или тянуть контроль на себя. Я впервые не хочу конкурировать — только чувствовать.

Целоваться с Тагиром — будто прыгать с тарзанки вниз головой: головокружение, крик в ушах, сердце стучит в горле, короткое безумие падения, за которым всегда хочется ещё. Я задыхаюсь от сокрушительной ласки, от напряжённых плеч под пальцами. Пламя внутри меня не только разгорается — оно в тот же миг охватывает меня с головы до ног, сжигая и мосты к отступлению, и те остатки здравомыслия, которые ещё связывали меня с реальностью.

Остаётся только желание. Обжигающее, всёобъемлющее, затопившее меня этой раскалённой лавой. Я вжимаюсь в его живот, отчаянно прижимаюсь ближе, словно только так могу унять это дикое, срывающее крышу стремление раствориться в нём ещё сильнее. Кожа дрожит в точках соприкосновения, он держит меня крепко, прерывисто дышит, а я будто теряю себя в состоянии абсолютного слияния.

Я буквально дрожу от нетерпения, пока его язык исследует мой рот — отвечаю ему так же жадно, и не готова прервать этот крышесносный поцелуй ни за какие условности мира. Малейший разрыв кажется невыносимым.

Жадно сминая ягодицы, Арманов делает несколько шагов вперёд, не оглядываясь и не прекращая меня целовать — страсть не даёт ему даже осмотреться, чтобы выбрать направление. Но номера у нас одинаковые, да и дорогу к кровати он, в любом случае, знает.

Я хватаюсь за его шею, как будто могу с помощью этого объятия выдернуть из себя последнюю неуверенность. Он смеётся низко, с хрипотцой, и на секунду прижимается ко мне так сильно, что я вся проваливаюсь в ощущение его силы, тяжести, остроты желаний, которые больше не намерены скрываться ни за шутками, ни за игрой.

Следующее движение — я уже почти обезоружена. Спина чувствует прохладу простыни, рука Тагира оказывается под затылком, и, кажется, если я не успокою сердце сейчас, то оно просто выскочит наружу. Нет ничего, кроме нашей кожи, частого дыхания, беспокойных пальцев, которые мечутся — исследуют, приказывают, проверяют, вспоминают и… запоминают.

— Смотри на меня, — говорит он неожиданно жёстко, и я поднимаю глаза, встречаясь с этим огнём в его взгляде. — Я хочу видеть, как ты отпускаешь себя, Кира. Не как соперницу. Как женщину. Только для меня.

Я бы сейчас ответила как-нибудь дерзко, но не могу — язык хочет только его поцелуев, а тело его касаний. Я прижимаюсь ближе, обнимаю его ногами за талию, тяну на себя с таким отчаянием, будто можно стать единым телом просто благодаря силе желания.

Он проводит губами по моей шее, задерживается на ключице, кусает чуть сильнее — и я в какой-то момент понимаю, что уже не могу сдерживать стоны. Внизу живота начинает закручиваться тугая, пульсирующая спираль, та самая, что предвещает шторм — а его губы, жадно исследующие каждый сантиметр моей кожи, только подстёгивают это восхитительное, трепетное напряжение. Становится тяжело дышать.

— Ты сводишь меня с ума, понимаешь? — выдыхает он мне в ухо.

Его ладонь сжимает уже ноющую грудь, затем скользит ниже, по рёбрам, чуть задерживается на талии, чувственно подбираясь к месту, где хрупкая ткань моего платья ещё держит границу между нашими телами. На секунду он будто замирает, изучая меня этим обжигающим взглядом, прежде чем его пальцы находят внутреннюю сторону бедра. Я не сдерживаю дрожь и в ответ инстинктивно шире раскрываю для него ноги.

Сегодня я не строю стен — я гостеприимная, готовая принять всю ту неукротимую страсть, что сейчас клубится между нами.

— Это взаимно, Тагир, — выдыхаю я, не скрывая того, как его прикосновения управляют ритмом моего дыхания.

— Ммм, — протяжно, гортанно тянет он в ответ, проводя пальцами по уже влажной ластовице трусиков, задерживаясь ровно настолько, чтобы внутри меня проскочила искра предвкушения. Его взгляд скользит по моему лицу — по губам, по шее, по сильно учащающейся груди, и я впервые не отвожу глаз, не стесняюсь ни малейшего проявления собственной жадности. Легкое мерцание уличного света разливается по комнате, всё кажется предельно настоящим, нет больше масок. Между нами только нескончаемое жгучее притяжение.

Толкаю в грудь Тагира — не сильно, скорее вызывающе, и когда он подаётся назад, тут же хватаюсь за край его футболки и тяну вверх. Он закидывает руки за голову и парой отработанных движений стягивает ткань через голову, бросает её на пол. Затем одним уверенным движением сползает с кровати и с лёгкой улыбкой смотрит на меня, снимая брюки так, будто это его постоянное ночное развлечение. Остаться только в белых боксерах с фирменной нашивкой — это, конечно, про особый вызов, и в его улыбке не стыдно читать заведомое самодовольство.

— Тебе помочь, или справишься сама? — кивает в сторону моего платья, прищурившись.

— Я взрослую жизнь в каблуках и платьях провела, Арманов, — огрызаюсь я весело, — поверь, с этим справлюсь одной левой.

Встаю на колени, медленно, с театральной паузой, по очереди сбрасываю с плеч бретели. Замечаю, как у него дергается кадык, и меня это только распаляет. Я продолжаю — стягиваю платье вниз, не спеша, открываю грудь, и мысленно улыбаюсь ещё шире, когда замечаю, как в глазах у него уже разгорается настоящий пожар. Соски давно призывно торчат. Я делаю движение, чтобы привстать, но текила и доза адреналина своё дело знают — тело ведёт в сторону, и я, чертовски растерявшись, заваливаюсь на бок, смеясь, от абсурдности ситуации.

Тагир тут же оказывается рядом, пробует помочь, осторожно стягивая платье дальше, но я смешно отпихиваю его руки:

— Эй, дай мне сделать всё самой, я же самостоятельная женщина.

Он дразнит меня взглядом, и когда наконец платье слетает на пол, склоняется ко мне ближе, его колени шуршат по одеялу, когда он подтягивается вплотную.

— С тобой даже спорить в постели — опасное удовольствие, — жарко шепчет он, улыбаясь уголком рта.

Я обвиваю его шею руками, подтягиваю ближе, и, дерзко улыбаясь, отвечаю с хорошо знакомой ему насмешкой:

— Просто я обожаю выигрывать. Особенно у тебя.

— Осторожно, Кира, я тоже не люблю проигрывать, даже тебе, — рычит он, и в этот момент вновь обрушивает на меня поцелуй, такой, после которого всё остальное перестаёт существовать. Его губы — на моих, ладони скользят по спине, тело требует только продолжения — и только друг друга.

Я качаюсь между смехом и стоном, между поцелуями и впившимися в выпуклости бёдер пальцами, раскачиваюсь по собственным крайностям, отпуская всё — и прошлые обиды, и привычный самоконтроль. Теперь мне хочется не сдерживаться, а оставлять следы, царапаю ногтями его крепкие плечи, ощущая под ладонями настоящего, живого мужчину. В ответ встречаю такой блеск в его глазах и такую безудержную, ломающую все защиты нежность. Обезоруживающе.

Темп то ускоряется, заставляя задыхаться, то замирает в длинных паузах-напряжениях — и в этом всём нет никаких правил, нет запрещённых зон, нет и намёка на дистанцию. Всё становится настолько близким, что кажется — я выпиваю воздух прямо с его губ, каждый вдох становится жадным, необходимым.

На миг Тагир отстраняется. Без его жара мне вдруг становится не просто холодно, а как будто физически пусто, почти нестерпимо хочется вернуть его обратно.

Слышу глухой хлопок закрывающего ящика прикроватной тумбы, и уже в следующее мгновение Арманов зубами рвёт упаковку презерватива. Замираю от предвкушения, мне кажется, что я наблюдаю за ним будто сквозь мутную воду, то как он уверенно, абсолютно дерзко, стягивает с себя плавки, как ладонью гладит свой вздыбленный член, не отводя от меня глаз ни на секунду. Его движения медленны, выверены и даже чуточку демонстративны — словно он прекрасно знает, какой эффект производит сейчас и хочет этим наслаждаться. Тонкая линия подсветки над потолком рисует на его теле мягкие светлые полосы. Света недостаточно, чтобы видеть всё в деталях, но мне и не нужно больше — каждый нерв, каждая клетка помнит вкус и силу всего, что между нами происходило раньше и происходит сейчас.

Тагир раскатывает латекс, а я избавляюсь от последней преграды между нами, моих бесшовных стринг. Тагир медленно опускается на меня, его ладони накрывают мои запястья, жёстко и вместе с тем нежно прижимая их к подушке над головой. Его взгляд — пристальный, глубокий, без тени бравады. Я вижу только желание — чистое, всепоглощающее, настоящее. И впервые — моё собственное отражается в этом взгляде точно так же, ничуть не слабее.

— В этот раз ты отдашься мне полностью? — хрипит он, и и я просто киваю, не находя слов, только чувствуя, как всё сопротивление сгорает в его руках.

Описав пальцем вокруг ореолы, он ловко втягивает мой сосок себе в рот. Один чувствительный укус, затем едва уловимый, дразнящий круг языком — и я выгибаюсь под ним дугой, дыхание срывается на короткие, почти жалобные всхлипы. Такое ощущение, будто через меня проходит ток. Тело дрожит, я всей кожей чувствую его горячее дыхание, невольно вцепляюсь в его плечи, ногтями цепляю спину, оставляя на ней следы.

Приподнимаю бедра, касаясь его живота разведёнными ногами — чувство, что мне уже ничто не подвластно, всё тело отзывается на каждое его движение. В этот момент я абсолютно во власти этого мужчины, его крепких рук, его жаркого рта и прижатого к моему бедру, пульсирующего от желания члена. Он продолжает ласкать вторую грудь, а я, улыбаясь сквозь дыхание, скольжу ладонями вниз по его животу — мускулистому, напряжённому — и наконец касаюсь его члена, будто надеясь, что хоть так верну себе хотя бы малую частицу власти над этим оглушительным настоящим.

Ему это явно нравится — он чуть прикусывает сосок, выдыхая горячий воздух на мою кожу. В его движениях появляется ещё больше нетерпения, ещё больше власти, но теперь — уже нашей общей. Мы оба тонем в этом ритме. Коже жарко, щеки горят, и всё же чувствуется и грубость, и нежность вперемешку, когда, наконец-то первый толчок буквально вышибает меня из тела, выгибает дугой, а из горла вырывается оглушительный, глухой стон — его рот тут же накрывает мой, и он будто жадно впитывает этот звук, делая его своим. Голова кружится, мысли исчезают. Есть только длинные, безумные поцелуи, этот ритм, эта перекличка наших тел, этот остаточный свет за опущенными веками.

Впервые между нами нет больше того острого напряжения вечного соперничества — остался только этот раскалённый до предела жар, безумная, искренняя раскованность, абсолютная честность. Это свобода открыто желать этого мужчину и с такой же жадностью чувствовать себя желанной им в ответ.