Глава 26

Правда — всегда риск, но никогда не ошибка

Ошибка ли была эта ночь? Ошибка ли — позволить себе быть желанной? Ошибка ли вообще хоть раз не прятаться? Внутри крутится тысяча оправданий и столько же вопросов без ответов, но ни один не звучит как правда.

В дверь снова стучат, на этот раз медленнее, мягко:

— Кира?

Я зажмуриваюсь, делаю вдох, стараясь удержать лицо спокойным, и выдыхаю:

— Дай мне минуту, Тагир.

Он действительно даёт мне это время. Я быстро смываю с тела его следы, чувствую, как на коже отзывается его прикосновение — даже когда вода холодная, всё равно всё тело отвечает ему. Потом мою лицо, чтобы унять жар щёк, накидываю отельный халат, затягиваю пояс чуть туже, чем нужно, чтобы хоть как-то удержать разлетающееся внутри сердце. В груди всё ещё бешено колотится, в животе клубится целое стадо нервов и какое-то новое, странное предчувствие.

Открываю дверь медленно, немного опасаясь его взгляда — и, конечно, сразу ловлю его. Он уже натянул штаны и футболку, но выглядит… иначе. Не несокрушимым, а настоящим, каким-то неожиданно открытым, будто и сам не понимает, что делать со своей уязвимостью. В глазах — не просто ожидание, а напряжённая серьёзность, точно в нём самом сейчас ломается что-то привычное: ни улыбки, ни маски, только честная тишина между нами.

— Жалеешь? — спрашивает он, и голос у него тише обычного, но с этой твёрдой нотой — взглядом, словно готов получить любой мой ответ.

Я захлопываю за собой дверь ванной, но не иду к кровати — опираюсь на стену подальше, крепче затягиваю халат на талии. Глубоко вдыхаю. Подбираю слова — впервые за долгие годы не ради защиты, не для того чтобы победить, а чтобы наконец озвучить то, от чего слишком много раз убегала сама от себя.

Он бросает взгляд — острый, внимательный, вычитывающий в каждом моём жесте что-то новое. В этом взгляде нет ни тени усмешки, ни щита иронии, только нервная открытость — и, что удивительно, именно она выбивает меня из равновесия сильнее любого поцелуя, любого касания.

— Ты снова стала… другой, Кира, — хрипло произносит он, чуть хмурясь. — Я это чувствую. Ты опять как в ту ночь после корпоратива. Далёкая.

Будто холодная волна прокатывается внутри. Возникает желание отступить, перевести всё в шутку, спрятаться за маской суровой независимости — но я останавливаю себя. Вместо этого делаю медленный шаг к кровати, прижимаю пальцы к поясу халата, чтобы не выдать дрожь.

— Сейчас всё иначе, — едва слышно выдыхаю. — Тогда… я была другой. Моложе. Глупее. Уязвимее. Может быть, испуганной тем, что произошло между нами.

Он кивает, продолжая смотреть прямо, ни на секунду не отводя глаз. В этом взгляде не критика, а ожидание — честное, пусть и настороженное.

— А сейчас что изменилось? — спрашивает он твёрдо, словно хочет услышать мои мысли до конца, чтобы больше не оставалось ни секретов, ни полутонов.

Я позволяю себе улыбнуться, не скрывая грусти и вины:

— Я изменилась. — Сажусь напротив него на край кровати, хочу чтобы видел все мои настоящие, никуда не прячущиеся эмоции. — Стала взрослее, чуть умнее, точнее — сильнее. Теперь мне не страшно, что скажут или подумают другие. Сейчас наконец-то не боюсь смотреть правде в глаза, и своей, и твоей.

В его взгляде колеблется тень тревоги, он медленно сжимает ладони в кулаки, будто собирает в них все вопросы и неуверенность:

— Я уже спрашивал, но ты не ответила. Поэтому спрошу снова, почему ты тогда… выбрала вести себя так, будто ничего не было? Для чего нужна была эта пресловутая "ошибка"?

Я впервые за всё это время не убегаю от объяснений. Осторожно, не спеша, будто сглатываю застрявший в горле ком, произношу:

— Тагир, я была слишком молодой, чтобы выдержать тот напор. Только начинала двигаться по карьерной лестнице. А ты — свободный, красивый, обаятельный, уже ставший "легендой". Ты и сам знаешь, сколько девчонок из суда, прокуратуры, помощниц… — я криво усмехаюсь, поднимая бровь. — Мне не хотелось стать ещё одной из этого бесконечного списка. Не хотелось потом слышать сплетни и обсуждения в курилках, не хотелось оказаться поводом для шуток.

Замираю на секунду, заставляю себя выдержать его взгляд.

— Я честно была уверена, что для тебя эта ничего не значаящая однаразовая акция. И чтобы было не так больно, сама все свела на нет. А после только убедилась, что поступила правильно. Ты же после той ночи ты не стал ничего отрицать, не сказал ни слова в защиту меня или себя, я… — губы дёргает от нервного смешка, — просто поняла, что не могу больше быть в этой игре. Это стало последней каплей.

Он чуть вздрагивает, губы сжаты, щеки напряжены. В его позе нет ни капли бравады, и я впервые вижу в нём — кроме силы и уверенности — какую-то неожиданную растерянность.

— Кира, я думал, ты просто не хочеть со мной работать в одной конторе.

Качаю головой.

— Я уволилась тогда не только из-за тебя, — поясняю чуть тише, — просто больше не могла носить чужую роль. Не могла позволить себе жить на чьих-то чужих условиях. Я ушла, чтобы остаться собой. И доказать себе что могу сама. Не через связи и постель.

В наступившей тишине он только медленно кивает. Я снова чувствую, как во мне всё начинает вибрировать от внутреннего напряжения, решаю рискнуть ещё раз. Глубоко вдыхаю, ловлю его взгляд:

— Не знаю, помнишь ли ты, как потом я пришла к тебе в кафе и что мне сказал, когда я попросила тебя отойти и поговорить наедине…

Он хмурится, моргает медленно, в лице появляется та сосредоточенность, когда он в суде ищет улики, но спустя миг только качает головой:

— Нет, не помню… Честно, Кира.

Я чуть усмехаюсь, хотя внутри сжимается и ноет уязвлённая обида:

— А я помню. Я тогда едва держалась, но всё‑таки подошла к вам с коллегами, позвали тебя на разговор. Мне нужно было объясниться, сказать по‑человечески… А ты выдал: «Кира Викторовна, если хотите отойти со мной, то вставайте в очередь». И если это была шутка — я её, скажу честно, просто не оценила.

Тагир замирает, а во взгляде впервые за всё время появляется растерянность, и почти вина. Он отводит глаза и тихо вздыхает, будто увидел ту верёвку, за которую всегда боялся потянуть. Я усмехаюсь грустно, чуть качаю головой, чтобы не разреветься прямо сейчас:

— Тогда я решила, что не буду с тобой больше говорить открыто. Никогда. Просто жить дальше, не ждать и не объяснять. Но теперь… теперь у меня не осталось сил и смысла что-то ещё прятать. Есть вещь, которую я не могу больше скрывать ни от себя, ни от тебя.

Он не перебивает, смотрит так, что в комнате будто густеет воздух. Руки сжаты в кулаки, ладони белеют на фоне покрывала. В голосе появляется необычная для него осторожность, даже бережность:

— Это про твоего юного хоккеиста, да?

Я смотрю ему в глаза, пытаясь понять — как много он знает. И как давно он подозревал. Словно нащупываю невидимую черту между прошлым и настоящим.

— Да, это мой сын… — начинаю и тут же срываюсь, не в силах закончить фразу. Но он делает это за меня — спокойно, уверено, по‑взрослому:

— И мой. Да, Кира?

В этот миг во мне загорается отчаянная, хрупкая смелость — та, которой мне так не хватало все эти двенадцать лет. Я чувствую, как плечи уходят вниз, маска осыпается, и остаюсь только я: честная, уязвимая, но наконец‑то живая.

— Да, Тагир. Артём — твой сын.