Глава 27

Мы не возвращаем время — мы выбираем, как жить дальше

Тагир

У меня есть сын.

От этой мысли в груди становится тесно — внутри всё ворочается, тревожит, даже чуть душит. Когда я увидел мальчишку рядом с Кирой, во мне словно что-то щёлкнуло, сработал внутренний рубильник, после которого игнорировать происходящее больше не получилось. Я не был уверен до конца — только где-то глубоко в душе позволял себе иногда допускать, а иногда по-дурацки надеяться, что всё это может оказаться правдой. Пацан действительно мог быть моим — в этом почти не оставалось сомнений. Секс с его матерью был и есть — это воспоминание въелось в меня слишком глубоко, чтобы забыться хоть на ночь.

И всё же я не хотел давить, не хотел превращать Киру в жертву своих допросов, не хотел вытягивать из неё признания, как в зале судебных перекрёстных вопросов. Мне, если по-честному, хотелось её — просто рядом, в жизни, без угроз или давления. Хотел не обвинять, не толкать, а просто быть с ней.

Вы спросите, почему я раньше не боролся? Почему только сейчас опомнился? Сам себе толком объяснить не могу. Может, потому что она всегда смотрела на меня с этим спокойным, почти ледяным равнодушием, за которым невозможно было пробиться, что бы ни говорили про нас все вокруг. Я прятался за браваду, срывал стресс на клиентах, жил в зале суда, строил стратегию — и каждый раз, когда сталкивался с ней, надевал маску высокомерного мудака. Так она хоть как-то на меня реагировала.

Что‑то внутри меня окончательно перемкнуло только этой весной. Я начал замечать, как её дыхание учащается, стоит мне оказаться рядом. Как венка на её шее пульсирует сильнее, когда спор становится жарче. Как в глазах загорается тот самый особый блеск, когда между нами проскальзывает искра — уже не враждебности, а чистого, бешеного интереса.

И мне вдруг стало жизненно необходимо идти до конца — не всегда по правилам, не по чистым адвокатским схемам, иногда, может быть, чересчур напористо, но ради этого признания стоило рискнуть всем, что у меня было.

Я устал ждать и играть в равнодушие. Вот почему я выбрал действовать не как защитник, а как мужчина, который не готов снова отпускать свой шанс — этот единственный, настоящий шанс на важную близость. Всерьёз боялся, что в последний раз он просто проскользнёт мимо, если буду продолжать молчать.

Я ощущаю, как по телу медленно рассыпается напряжение — всего лишь от одной её фразы. Кажется, мышцы наконец отпускают, сердце перестает гнать кровь рывками, и на какое-то мгновение я позволил себе почувствовать настоящую, глубокую надежду.

— У меня есть сын, — непривычно повторяю вслух.

С каждым разом эти слова становятся всё реальнее, ближе, больнее — и одновременно счастливее.

Рядом Кира — тёплая и настоящая, вдруг хрупкая и сильная сразу, настолько, что её хочется и обнимать, и защищать, и спорить с ней обо всём, даже до рассвета. Она напряжена, но уже не прячет лицо за гладкой маской недоступности. Наши руки почти соприкасаются, между нами всего пара сантиметров — и я впервые за всё это время не боюсь переступить эту невидимую грань. Я беру её ладонь, осторожно, чуть сжимаю её пальцы в своих. Кира не отдёргивает руку, смотрит прямо в глаза, будто тоже впервые разрешает себе быть искренней до конца.

— Я не злюсь на тебя, Кира, — говорю я тихо, почти шёпотом, будто боюсь испугать или нарушить хрупкий мост, возникший только что между нами после её откровенной исповеди. — Честно. Я много лет злился только на себя, понимаешь? На все свои упущенные шансы, свою гордость, своё бездействие. Боялся стать лишь тенью или нулём в чужой памяти. Но сейчас хочу только одного — познакомиться с Артёмом.

Это звучит просто, уверенно, даже без тени пафоса, но внутри меня всё дрожит: боль за потерянное время, за несказанные слова, за всё, что уже не вернуть, — но теперь единственное, чего я хочу, это не терять ни минуты, чтобы наконец стать отцом.

— Я правда хочу быть частью вашей жизни — не эпизодом для галочек и не воскресающей тенью, — добавляю, сжимая её ладонь. — Но… что ты рассказала Артёму об отце? Что он знает?

В этот момент мне трудно усидеть на месте — тянет подняться с постели и расхаживать туда‑сюда, выплёскивая в сомнениях и волнение всю растерянность. Но я лишь медленно встаю, делаю пару шагов к окну. Ладонь привычно скользит по затылку — волосы чуть влажные, холодок уже не разгоняет те тысячи вопросов, которые бьют в висках: примет ли меня сын, сможем ли мы найти общий язык, подружимся ли? Как мне вести себя? Как, черт возьми, выглядит мой собственный сын без фильтра чужой жизни. Чем он живет, как смеётся, похож ли на меня — в жестах, мимике, упрямстве, словах?

— Я говорила Артёму, что его отец жив, — произносит Кира, и в голосе слышу лёгкую дрожь, — но просто жизнь сложилась так, что наши дороги разошлись. Ему было семь, когда мы в последний раз поднимали этот вопрос. Тогда сказала сыну честно: я потеряла с тобой связь, но если бы ты знал о нём, обязательно был бы рядом. Артём эту версию принял спокойно. К тому же у него всегда был мой отец, который стал для него настоящим примером, потом — тренер, хоккейная команда… У него не было мужского дефицита, он вырос не один.

Я слушаю, стою у окна, сердце в груди отбивает тревожный ритм. Глядя на неё, ищу хоть малейший след сожаления на лице — и ничего не нахожу, кроме искреннего оголённого чувства, той самой честности, которую внутри столько лет хотел, но не смел просить.

— Значит, мне не придётся воскресать из мёртвых? — усмехаюсь, немного горько. И вдруг замечаю, как на её лице появляется легкая улыбка, хрупкая, едва заметная, но такая настоящая, что во мне что-то отпускает.

— Нет, Тагир.

— Тогда, Кира, ты должна принять тот факт, что я не собираюсь и дальше оставаться в тени.

Я возвращаюсь к кровати, опускаюсь рядом, крепко беру её ладонь в свою — почти неосознанно, будто это мой последний и единственный якорь в этом необъяснимо новом и страшном море реальности.

— Я хочу познакомиться с ним, по-настоящему, — говорю ровно, чувствуя, как внутри сливаются тревога и надежда. — Я не тороплю. Не требую — если ты не готова, не буду лезть. Но знай, я хочу. Очень хочу. Хочу играть с ним в хоккей, смотреть, как он живёт, надоедать ему своими советами, спорить из‑за оценок, учить спорить… Знаешь, за все эти годы у меня были десятки титулов, выигрышей, проигрышей, но только сейчас понимаю, как стыдно — не знать, какой у собственного сына любимый цвет или даже как он на самом деле смеётся.

Сжимаю её пальцы немного крепче, всматриваюсь в её глаза, стараясь поймать мельчайший ответ. В животе всё клокочет — не страх, а странное ожидание, как будто впереди незнакомая дорога, очень важная, и я впервые не боюсь ступить на неё первым.

Я чувствую в груди одновременно лёгкую боль и мощную волну облегчения — впервые за все эти годы становится ясно: всё, что происходило между нами, было не зря.

Прижимаю её к себе крепко, тяну в объятия, как будто только теперь действительно имею на это право. Чувствую, как воздух в комнате становится другим — спокойным, наполненным надеждой, даже каким-то новым обещанием.

— Если позволишь, я буду рядом, — выдыхаю ей в волосы, улавливая её неровное, дрожащее дыхание. — С тобой. С нашим сыном. Если мы на одной стороне — у нас всё получится.

Она кивает быстро, словно боится даже на миг упустить эту возможность, потом кивает ещё раз — уже решительнее, смахивает с ресниц прозрачные слёзы. Обнимаю, чуть сильнее, чем обычно, чтобы она не сомневалась даже одну секунду. Целую её в висок, задерживаюсь губами у щеки, ловлю тепло её кожи, а потом — не раздумывая — нахожу её губы, вкладывая в этот поцелуй всю нежность, уверенность и огромные, настоящие планы на неё и на нас. Всё, что раньше не говорил, теперь могу рассказать этим поцелуем: я здесь, я твой, я готов к новому, каким бы сложным оно ни было.

В этот момент всё, что было между нами — страхи, странные истории, паузы — уходит в прошлое, уступая место тому, что наконец можно строить вместе. По крайней мере, я на это очень надеюсь.