Глава 28.1

В суде и любви все средства хороши

Кира

Время уже к полудню, и с каждой минутой становится всё жарче. Солнечные блики скачут по сверкающим белым тарелкам, по моим рукам, по его рубашке, подсвечивают складки на скатерти. На столе — наполовину выпитый кофе, остатки греческого салата, хлеб со сливочным маслом, сыр, крупные оливки.

Вокруг нас, на террасе, гудит чужая жизнь: обрывки разговоров, смех, звон вилок о фарфор; а внутри — всё будто замирает и кажется удивительно тихим и настоящим. Всё выглядит таким простым, земным — настолько неожиданно уютным, что я не могу до конца осознать: по-настоящему ли это происходит между нами, или всё-таки сон. Неужели сейчас с нами случается что-то, чего мы оба больше не отрицаем, не прячем за острыми шутками и вечным противостоянием?

Смотрю на Арманова, как он ест медленно, с аппетитом, словно наслаждается не только едой, но и этим самым моментом. Ловлю себя на том, что внимательно изучаю каждое его движение: как двигается рука с вилкой, как он опускает взгляд на тарелку, как чуть прикусывает губу, задумываясь о чём-то своём. Я изучаю его не как оппонента, не как противника и не как адвоката, а как мужчину. Партнёра. Любовника. И внутри появляется тихое удивление: мне действительно нравится то, что я вижу.

За последние сутки я столько раз прокручивала в голове сценарии раскрытия правды, что теперь, когда всё уже сказано, сама себе не верю — тайна больше не давит.

Я действительно рассказала ему всё. Всё, что держала в себе столько лет — всю правду, всю тяжесть, всю хрупкость этого секрета. И мир почему-то не рухнул. Честно говоря, я ожидала злости, вспышки мужского негодования, может быть, даже горькой иронии или демонстративной обиды. Но он только вздохнул и… успокоился. Просто посмотрел на меня по‑человечески, спокойно, мягко — и принял уже сложившуюся истину.

Такого Тагира я не знала. Этот мужчина — не только классный юрист и мой сильный противник, но и тот, кто умеет стирать границы, делать невидимыми любые условности, и сглаживать самые, казалось бы, острые углы.

Он ловит мой взгляд через стол — замечает, что я смотрю не отрываясь:

— О чём думаешь, Кира?

— О тебе, — признаюсь честно.

— О, — он наклоняет голову, ухмыляется уже совсем по-другому, теплее. — И что же ты думаешь?

Я отвожу взгляд в сторону, притворно прячусь за полупустой чашкой, взгляд скользит по голубой кромке воды в бассейне, по зелёным оливковым деревьям на территории отеля, по заполненному ресторану, — и всё равно возвращаюсь к нему глазами, будто всё остальное перестало иметь значение.

— Я не думала, что ты такой.

В его лице появляется изучающее, почти ласковое выражение — ни грамма колкости:

— Такой — это какой?

Я медленно улыбаюсь, будто опасаясь собственной откровенности. Взгляд цепляется за солнечный блик на его дорогих часах, и только после этого я, почти шёпотом — как о чём-то очень важном, что можно говорить только между нашими столовыми приборами:

— Такой, который способен завладеть не только телом, но и сердцем. Я думала, со мной так уже не получится.

Он берёт мою ладонь поверх стола, чуть сжимает, проводит большим пальцем по косточкам — простая, но невероятно интимная близость, от которой всё внутри становится особенно мягким, живым.

— Рад удивлять, — тихо отвечает он, смотрит прямо в глаза и вдруг слегка улыбается уголком губ. — Ты закончила? — кивает на мой греческий салат, который я весь обед просто гоняла вилкой по тарелке.

— Да, — улыбаюсь я, делаю последний глоток кофе, чувствуя, как дрожит кончик чашки, и неторопливо поднимаюсь из плетёного кресла. — Поехали.

До агентства добираемся довольно быстро — ни пробок, ни лишних остановок. В этот раз никакой таблички о выходном на двери не висит. Всё работает, как часы, будто нам наконец разрешено закончить эту историю.

В холле свежо: запах чистого, только что вымытого мрамора и холодок дорогого кондиционера моментально возвращают в рабочее состояние, будто это не Кипр, а самая обычная московская утренняя приёмная. За стойкой нас встречает молодая женщина с идеально выпрямленными волосами, аккуратно собранными в хвост. Её улыбка безупречно приветлива и профессиональна:

— На имя Кира Королёва и Вероника Ольховская был оформлен интерес к объекту на Лимассоле, верно? — уточняет она по-английски, одновременно быстро и уверенно перебирая ровную стопку бумаг на рабочем столе.

Я киваю и мельком бросаю взгляд на Тагира. У него откровенно скучающий вид, и он это абсолютно не скрывает. И это странно. Где его азарт? Ещё два дня назад он пытался доказать мне, что у моей клиентки скрытые активы, а сейчас кажется совершенно отстранённым.

— Дом на Лимассоле… — продолжает сотрудница, наклоняясь к монитору, после чего берёт с полки папку и быстро пролистывает бумаги, пока не находит нужную страницу. — Простите, коллеги, но этот объект был недавно продан. Вот все сопроводительные документы.

Она разворачивает к нам копии: свежая дата сделки, имя нового владельца. Всё аккуратно оформлено, подписано, заверено. В документах нет ни следа Вероники, ни какой‑либо связи с Киселёвым.

Как камень с души. Клиентка не врала — никакой хитрой махинации, никакого сокрытия имущества, только аренда, как и было сказано ещё в суде.

— Значит, всё чисто, — медленно говорю я, показывая копию документов Тагиру. — Дом был только в аренде, никаких махинаций, всё как есть.

Он спокойно смотрит на бумаги, без особого интереса. Словно он уже видел все эти документы.

Сотрудница агентства расплывается в безукоризненно дипломатичной улыбке:

— Что-то ещё?

— Возможно ли получить заверенную копию? — вежливо интересуюсь я.

— Только в электронном варианте. Заполните заявление и укажите ваш электронный адрес, куда направить скан, — уточняет она, уже передвигая к нам форму для заполнения.

Заполняю бланк, но с каждой строчкой в голове всё гудит громче. Где-то через пару минут вдруг доходит: вся эта поездка была лишь ширмой, декорацией, в которую я с такой готовностью поверила. Тагир меня попросту развёл — как неопытную, слишком доверчивую девчонку. Пальцы вдруг цепенеют, строки перед глазами расплываются — я не могу сообразить, что вписывать дальше.

В этот момент Арманов молча забирает у меня ручку, уверенно дописывает заявление сам, не спрашивая, не давая повода для возражения. В воздухе между нами воцаряется плотное, неподъёмное молчание — то самое, которое тяжелее любых слов.

В молчании мы идём в сторону парковки. Слышно, как скрипят шины машин, в жарком воздухе дрожат полосы гудрона, а по ногам скользят тонкие акварели теней от редких деревьев. Я вынуждена держать подбородок выше обычного, будто это сможет помочь сдержать внутри всё кипящее — обиду, усталость, разочарование.

Ловлю на себе взгляд Тагира: долгий, почти пристально-испытующий. Он и не пытается скрыть эмоций, но и не торопится разбирать свои чувства словами. Между нами натянулась тонкая, но прочная пружина напряжения — в любой момент всё может лопнуть или стрельнуть обидой. Через несколько шагов он неожиданно вскидывает голову, вперившись в голубое небо, тянет паузу так долго, что дышать становится тяжело.

Я вдруг не выдерживаю и сама не замечаю, как голос становится жёстче, чем хотелось, почти срывается на полуслове:

— Зачем всё это было? Почему так сложно?