Глава 14 · Пошла работа

Решился убрать всё сразу за один раз, и метастазы, и основную опухоль, чтобы не мучить ребёнка. Судя по истории болезни, парнишке немного оставалось. По договорённости, в квартиру родителей с сыном на руках впустил Сергеевич, принял у них ребёнка и положил его на кушетку. Родители сели рядом, успокаивая сына, который безвольно смотрел в потолок широко открытыми глазами, измученный месяцами лечебных процедур. Николай Сергеевич мне кивнул, дескать, всё в порядке, деньги уплачены. Можно начинать. Я уже представлял, что нужно делать и занялся основным — уничтожением основной опухоли, требовавшим меньше всего внутренней энергии и усилий. После чего перешёл на метастазы, ориентируясь на недавние анализы и снимки недельной давности. Тут пришлось попотеть, выискивая дальние отростки опухоли.

За четверть часа я вспотел, как грузчик, перетаскавший вагон цементных мешков. Наконец, смог откинуться на спинку стула.

— Сергеевич, сделай чашку кофе, что-то мне поплохело, — только и смог сказать, с трудом удерживаясь от обморока.

Еле-еле, по стеночке добрёл до кухни. Напуганные родители мальчика ничего не говорили, держали за руку сына, контролировали пульс, который становился ровнее и отчётливее. Пока я пил кофе на кухне, бездумно глядя в окно, мальчик очнулся.

— Мама, папа, я домой хочу и кушать.

Послышались всхлипы матери, а отец принялся заворачивать сына в одеяло. Через пару минут вся семейка выскочила в подъезд, шлёпая по лестнице незастёгнутыми туфлями.

— Чего это они? — Взглянул я на Николая Сергеевича.

— Так мальчик неделю уже не говорил, только стонал, — отвернувшись, сдавленно проговорил мой напарник.

Никогда не думал, что оперативники бывают сентиментальными, хотя и сам к старости стал очень впечатлительным. Мы отпаивались кофе ещё полчаса.

— В следующий раз пусть клиенты сами приносят историю болезни, под предлогом переезда в Москву или Казань. Дескать, там лечение более высокого уровня. Чтобы начальство онкоцентра не заметило странного излечения, — попросил я Николая Сергеевича, тот кивнул головой.

Остальные клиенты пошли уже нормально, без наших эмоций. С этого времени и началась наша полуподпольная работа. Спокойно, без ажиотажа и жадности, оперативник-пенсионер не гнался за деньгами. Не хуже меня понимал, чем рискуем. При всём бардаке конца восьмидесятых годов милиция ещё работала. Как и будет работать все девяностые годы. С удовольствием улучшит свои показатели на нашем кооперативе, нас же не надо искать по подвалам и блат-хатам. И отстреливаться мы не станем, убегая по крышам, как показывают западные детективы. Я лечил по договору о консультациях, это было единственное нарушение закона. Наш кооператив отчислял все необходимые налоги и взносы от полученных денег.

Несмотря на это, зарплата всех сотрудников неплохо росла, правда, одновременно с инфляцией. Советские люди на своей шкуре почувствовали, что представляет этот спутник капитализма. Относительно большие деньги за лечение от рака на самом деле не превышали двух месячных заработков в Перми. Мы не раздевали больных догола, не заставляли продавать последнюю рубашку или квартиру. Как не настаивали на своих услугах. Просто предоставили возможность выбора, между бесплатным государственным лечением и нашим. Никто не говорит, что лечение в онкологическом центре было плохим. Как раз для того времени оно было лучшим и многие больные, начавшие лечение на ранней стадии заболевания, излечивались или продлевали свою жизнь на годы.

Другие больные, понимая бесплодность своего лечения, метались от крайности в крайность, пытаясь найти нетрадиционные методы. В прошлой жизни я похоронил половину близких родственников, умерших от рака. Отлично помню, на что только не шли от безнадёжности. Настаивали раков на спирту, под тем предлогом, что болезнь не зря назвали раком. Дескать, именно настой из раков способен побороть опухоль. Лихорадочно искали чагу и принимали дёготь. В какой-то мере онкоцентр походил на возникшие в двадцать первом веке хосписы, хотя больных на последней стадии пытались выписывать. Сергеевич приводил в основном именно таких, которым уже только обезболивающее прописывали.

Я решил меньше заниматься массажем, зато немного увеличил нагрузку по клиентам от Сергеевича. До десяти человек в неделю. Обошёлся без отчисления из мединститута. Решил, что третий курс ещё выдержу. Да и взять академический отпуск всегда смогу, хоть после пяти семестров. К тому же по своему опыту знал, что обучение на старших курсах заходит гораздо легче. Зато к новому, 1989 году, смог купить машину и выучиться на водительские права, пройдя курс в автошколе. Водить я умел и без этого, больше тридцати лет провёл за рулём в прошлой жизни. Улицы, по моим меркам, в конце восьмидесятых годов практически пустовали. Ещё пару лет такой жизни, строил я планы на будущее, и смогу себе квартиру в Перми купить, если уголовники не убьют.

Будущее смогло меня удивить, как ни странно. После Нового года, благодаря моим усилиям палаты онкологического центра практически опустели. Сергеевич занялся свободной охотой, как он говорил. Я, опасаясь очередного доноса в милицию, экспериментировал с вариантами возвращения излеченной болезни. Не на онкологических больных, естественно. Не настолько потерял совесть. Тренировался на цыганах и профессиональных попрошайках. Лечил у них простуду, аллергию на лице и прочие мелкие неприятности, а через день возвращал всё обратно. Более того, начал возвращать излеченные заболевания дистанционно, без взгляда на своего «клиента».

К своему удивлению, старая болячка их легко находила, причём, когда я и понятия не имел о месте, где живёт цыганка или попрошайка. И какое расстояние между нами. Так что некоторый запас прочности от доносчиков я наработал. Все необходимые налоги и сборы мы с Сергеевичем оплачивали, зарплату регулярно повышали. Для чего пришлось взять на работу ещё одного пенсионера — бухгалтера Петровича. По проверке Николая Сергеевича, пенсионер жил один, овдовел, дети давно перебрались в Москву, давление на нас через него трудно представить. Разве что через Люсю, неожиданно ставшую кокетничать со мной, вынашивая матримониальные планы, о Лизавете она не догадывалась.

Как говорится, у дураков мысли сходятся. Не успели мы со старым следователем обсудить такую версию за бокалом красного вина на ужине, как Люся не явилась на работу. А через час мне позвонили по телефону и предложили выкупить свою секретаршу за пятьдесят тысяч рублей. Привезти деньги в двенадцать часов дня на середину плотины через Каму. Логично подумали, что засаду на середине плотины никто не устроит, и транспорт весь на виду. На выездах с плотины засада будет видна, опасно для заложника. По нынешним временам, не такие и огромные деньги, хотя потрёпанные Жигули я себе купил всего за десять тысяч рублей. Видимо, вымогатели попались неопытные или не знают мою бухгалтерию. Несколько обнадёжило, что предателей среди сотрудников нет. Я взял деньги из заначки, замаскировал Сергеевича на заднем сиденье и поехал встречаться с хитровыдуманными вымогателями. Не забыл взять несколько отрезков крепкого шнура для мягкой вязки наглецов.

Пытать мы договорились их в лесу, на выезде из Перми, как раз от плотины туда недалеко добираться. Как ни странно, вымогатели тоже подъехали, без всяких выкрутасов, ну да, эпоха сотовых телефонов ещё не наступила. Я пошёл навстречу трём громилам, вышедшим из подъехавшего Москвича, поскольку те стояли возле своей машины. Дипломат с деньгами оставил на водительском сиденье своей машины. Едва мы встретились, бандиты спросили хором:

— Где деньги?

На что я им ответил вопросом:

— Где Люся? Покажите мне её, и я принесу деньги из машины.

От такого ответа будущие уголовники, пока явно не судимые, задумались. Потом решили посоветоваться со своим начальством. Двое из них вернулись в машину, а третий якобы стерёг меня. Ну как назвать таких дебилов? Если я приехал, так точно не убегу, неужели ума не хватило это понять?

После короткого совещания в машине, мужчины вывели Люсю, показали мне её заплаканное лицо. Оставшийся со мной громила не пропустил меня к девушке, дерзко сказав:

— Теперь деньги неси.

Вдвоём прошли к моей машине. Я достал дипломат с деньгами, показал содержимое бандиту. При его попытке взять деньги, стукнул по руке, перехватив другую руку мужчины на привычную милицейскую хватку. Со стороны мы выглядели, словно идём под руку, но моему спутнику было так больно, что он даже слова не мог сказать. Тем более, я его совершенно не жалел, в отличие от своих партнёров по рукопашном бою. На глазах двоих бандитов и Люси, не успевших сообразить, в чём тут дело, мы вернулись к машине преступников.

Выложив дипломат на капот машины, я открыл его и, пока оба бандита любовались на деньги, отпустив от радости девушку, толкнул своего заложника в сторону с подножкой, уложившей того на асфальт. И в темпе ударил кулаком в грудь его подельников. Пока они падали, я рванул дверцу машины со стороны водителя, чуть не сломав её, вытащил четвёртого вымогателя за шкирку из-за руля автомобиля. Сразу проверил карманы водилы, обнаружил выкидной нож. Силой поставил того на колени, чтобы обыскать остальных бандитов. Подбежавший к этому времени Сергеевич помог мне с обыском, вдвоём связали мужиков, двое из которых всё ещё держались за грудь после моих ударов. Видимо, рёбра им я сломал.

Чтобы не маячить на глазах проезжающих, мы с Люсей сели в мою машину, а Николай за руль бандитского транспорта. После чего увезли бандитов за город, свернув в лес километрах в десяти от города. Там приступили к вдумчивому допросу, чем занимался следователь, пока я расспрашивал девушку. Было у нас подозрение, что она каким-то образом замешана в своём похищении. Часто встречается подобная ситуация. Допрашивали недолго, оба имели огромный опыт выявления вранья в ответах собеседников. Да и вопросов у нас было немного, а главный — кто за ними стоит?

К счастью, вымогатели оказались самостоятельными идиотами, жаждавшими денег. Как мы и предвидели, в деле оказалась замешана сама Люся. В разговоре с подружкой она похвасталась своей зарплатой и рассказала о примерных доходах кооператива. А один из бандитов был братом той самой подружки. Сначала мы хотели прикончить всех, включая Люсю. Потом решили, что не стоит, убитых начнут искать сразу. Неизвестно, во что это выльется. Много родных и знакомых наверняка знали, куда те собираются. При их болтливости кто-нибудь рассказал о планах скорого обогащения. По месту работы Люси обязательно выйдут на нас. Зачем нам такие проблемы? Поэтому тут же при Люсе отпустили бандитов, оставив им машину. Саму девушку увезли с собой в город, где я сразу её уволил по собственному желанию, та даже не спорила. Мы дали ей послушать показания брата её подружки, собиравшегося девушку убить.

Самих бандитов вместе с водителем, замешанным в похищении девушки по самое не хочу, я обработал по-своему. Перекрыл им часть сосудов, всем разные, должно хватить, чтоб окочурились в ближайшие дни. Они же, как большинство русских мужиков, не станут обращаться в больницу с небольшим недомоганием. Тем более, двое из них получили переломы рёбер, на фоне которых на лёгкие боли в животе не обратят внимания. Так что смерти не назовут криминальными. Так, редкая аномалия органов, не более.

Если у Люси хватит ума понять причину их смерти, будет молчать весь остаток жизни. Тем более, что предстоящий разгул преступности девяностых годов изменит психологию у многих жителей России. Мы же с Сергеевичем озаботились поиском новой секретарши, желательно пожилой и с опытом работы на секретном производстве. Чтобы умела держать язык за зубами. Такая женщина вскоре нашлась, в Перми две трети горожан работали на закрытых заводах. Особенно хорошо получилось, что дети и внуки Анны давно жили на Дальнем Востоке, мужа она похоронила, так что шантажировать её не кем, а в подработке нуждалась. К обязательству не сообщать никому размер своей и нашей зарплаты, вместе с размером дохода кооператива отнеслась спокойно.

Мы с Сергеевичем продолжили работать с онкоцентром, куда активно стали привозить больных из соседних регионов. Часть из них приезжали сами, прослышав об успехах пермяков. Главврач центра гордился своим достижением, обратив всё в свою пользу, хотя, как и раньше, безнадёжные больные покидали больницу. Мы с оперативником тихонько посмеивались, не хвалясь лечением людей. Наоборот, посчитали, что такое положение работает нам на пользу. Сергеевич продолжал работать юристом в центре, получая информацию из первых рук. В таком ритме мы проработали до середины 1989 года, каждый квартал повышая плату за услуги вместе с зарплатой сотрудников.

К этому времени, в чём мы сошлись со старым оперативником единодушно, с детей мы перестали брать деньги за лечение. К середине лета всё-таки случился давно ожидаемый провал. На наш кооператив вышла милиция. Долго держали у себя изъятые при обыске документы. Потом придрались к договорам консультации, обвинив меня в неполном медицинском образовании и завышенных ценах за «консультации». Мой адвокат попросил привести хоть одного клиента, недовольного ценами. Не знаю, каким образом, но следователь предоставил показания трёх клиентов, со средними стадиями рака. Якобы они уплатили за консультации, будучи совершенно здоровыми. Получается, мой кооператив занимается мошенничеством.

Тогда адвокат заявил ходатайство о проверке всех троих на наличие заболевания, которого якобы у них не было. Договора, правда, были оформлены на запойного врача, именно его подпись и стояла на документах, но привлекать к уголовной ответственности решили меня, как руководителя кооператива. Как говорится, прав тот, у кого больше прав. Полагая, что я впал в отчаяние, двое оперативников службы БХСС (отдел борьбы с хищением социалистической собственности) откровенно мне предложили свою «крышу». Им надоело жить на одну зарплату на фоне богатых кооператоров и подрастающих вымогателей. Поэтому мне предложили за скромные двадцать процентов дохода решить все проблемы с милицией. Не только прекратить уголовное дело, вернуть все изъятые документы, но и прикрывать меня в случае «наезда» уголовников. Зря бэхээсэсники такое сказали, по опыту знал, что от уголовников они никого ни разу не прикрыли. Слабоваты они для таких дел.

Тем более, что кооператив обвиняли в мошенничестве против обычных граждан, а налоги мы исправно платили. Никакого хищения социалистической собственности не было, строго рассуждая. Но в нынешнем беспорядке меня вполне могли осудить по принципу — прав тот, у кого больше прав. Тем более их дела рассматривали одни и те же судьи, что наводило на мысль о доле с добытых средств. В эти времена у судей зарплата была смешной, меньше, чем у сержантов милиции. Я взял время подумать. Расслабившиеся бэхээсэсники (сотрудники БХСС) рискнули выполнить ходатайство адвоката и провести анализы у заявителей, чем были шокированы. Все трое заявителей оказались с неоперабельными опухолями. А у следователя, ведущего моё дело, вспухли крупные фурункулы на лице и теле. Следователя заменили, но и у того после моего очередного допроса полезли фурункулы. Оперативников одолела аллергия с изнуряющим зудом и сыпью.

Озверевший начальник следственного отдела подписал обвинительное заключение сам, не допрашивая меня, и отправил моё дело в суд. Сам же слёг в больницу на операцию по проблеме мочеполовых органов. Все три месяца следствия никого лечить я не мог, хорошо, хоть массажом удавалось заниматься, чтобы не растерять клиентов. За время следствия онкоцентр снова заполнился больными. Более того, начались первые смертельные случаи. В ожидании суда, я продолжал массажировать и скупал доллары, благо это уже не считали преступлением. Хотя официально валютную статью не убрали из уголовного кодекса. Сергеевич тоже скучал, он шёл по делу свидетелем и понимал моё состояние.

Судьи, после некоторого раздумья, вернули уголовное дело на меня обратно в милицию для дальнейшего расследования. Сергеевич объяснил мне тем, что у председателя областного суда выявили опухоль на поздней стадии. Но время оправдательных приговоров пока не пришло, я и сам это знал. На моей старой памяти, оправдывать подсудимых судьи начали в начале-середине девяностых годов, после развала партийной системы. Дело милицейские следователи приняли к производству, но ничего по нему не делали. Даже подписку о невыезде с меня не сняли. Потому я продолжал заниматься массажем, его в уголовном деле никто не запрещал.

Ни малейшего желания возвращаться к лечению больных у меня не появилось. В институте я перешёл на четвёртый курс, надеясь благополучно его закончить. Тут мне и ударили обухом по голове, почти в прямом смысле. Ранним утром на исходе сентября ко мне приехали бэхээсесники и увезли в следственный изолятор. Прокурор подписал постановление на арест, чтобы я не смог скрыться от суда и следствия. Хотя статья, которую мне инкриминировали, предусматривала всего три года лишения свободы. Сопротивляться я не стал, пусть с моими способностями мог сбежать ещё по пути в изолятор. Не хотелось снова быть в розыске и скрываться, когда столько сил и времени потратил на получение медицинского образования.

При свидании с адвокатом попросил его ходатайствовать в институте об академическом отпуске, и добиться прекращения уголовного дела против первого хозяина моего тела, молодого оперативника Сергея. Срок давности по его статье уже вышел. Чтобы его убрали из числа разыскиваемых преступников. Молодой адвокат, взявшийся за моё дело через полгода адвокатской практики, удивился. Но парень был шустрый и быстро отрабатывал свой гонорар. Мне же немного пришлось подраться с сокамерниками, которых явно науськали оперативники, вымещая злость за практически разваленное уголовное дело на меня.

Мои старые эксперименты с укреплением кожи тела здорово помогли, чтобы выжить, когда уголовники, принудительно во время драки нырнувшие головами в отхожее место, решили меня убить, чтобы скрыть позор своего положения. Выбрав момент, один из них ударил меня заточкой в спину, но лишь царапнул кожу. Второй раз ударить ему я не дал. Дубаки (так называют контролёров ИВС), ворвавшиеся на мой стук в двери камеры и крики «убивают», рассчитывали увидеть меня с распоротым животом. Именно они пропустили в камеру уголовника с заточкой по указанию начальства. Каково же было их удивление при виде невредимого меня, в то время как мой незадачливый убийца лежал головой в унитазе, зажав в руке заточку, не пытаясь подняться на ноги.

Меня на всякий случай отправили в карцер, а вся смена охранников утром не вышла на работу из-за внезапного расстройства желудка. И страдали они ровно те семь дней, что я провёл в карцере. Осторожный кум (заместитель начальника ИВС по оперативной работе) после карцера не стал со мной встречаться, на всякий случай, хотя в обязательном порядке должен проводить воспитательную беседу со всеми нарушителями. Меня перевели в камеру на двоих, но оставили одного, несмотря на нехватку мест в СИЗО. Там я проваландался без всяких следственных действий больше месяца. После чего запросил свидание с адвокатом, срок моего ареста заканчивался, появилась возможность выйти на свободу, хотя бы на время.