Глава 5 · Первые знакомства

Потроха этих рыб я решил не закапывать, а сразу поменять в морде на свежий улов, на который всё же надеялся. Спустился к реке и вытащил своё орудие лова, где грустил одинокий подуст, хотя и довольно крупный. Вынув его, зарядил морду новой приманкой и опустил её у берега метрах в двадцати выше по течению, всё также привязав к береговым кустам ежевики и малины. Почистил подуста прямо на берегу, бросив его потроха в реку для привады. После чего поднялся к своему зимовью, с отличным настроением и великолепной добычей. Всю эту крупную рыбу решил не варить и не сушить, а закоптить. Тем более, что за три дня убедился, что моё убежище стоит далеко от людских тропок и жилья.

Бросив картошку на пол домика, принялся за постройку коптилки, которую стал устраивать рядом с зимовьем. Всё важное лучше держать вместе, да и пожара в лесу не устрою. Поэтому напротив домика выстроил небольшую коптильню, в которую натаскал гору шишек и липовых веток. Развесил весь улов и поджёг ветки, которые завалил через четверть часа, превратил огонь в добротную дымовую коптильню. Убедившись, что процесс идёт нормально, засёк время и спустил часть картошки в подполье, где подвесил прямо в матерчатых сумках под потолком, так мыши не доберутся. Затем, приглядывая за коптильней, соорудил крышку в подполье, чтобы оно зимой не выстужалось. Тогда запасы клубней будут прикрыты не только полом моего зимовья, но и дополнительно крышкой из тёсаных жердей.

В хлопотах едва не проворонил готовность рыбы, еле успел вытащить из коптильни и затушить дымовуху. Одну рыбку оставил для пробы на обед, к которой ещё пожарю картошки. Развёл в печке небольшой огонь, достаточный для поджаривания картошки на обед. За несколько дней уже приноровился не топить печурку лишний раз, не жечь дрова без толку. Дни и ночи стояли тёплые, само помещение я обжил. Несмотря на регулярные дожди в избушке было сухо. Кстати, закопченную рыбу для начала я повесил в единственной комнатке, побоялся оставить на чердаке. Туда ночью может любая белка пробраться или куница, я и не услышу. А жилое помещение даже днём закрыто, запахи меньше плывут по лесу, да и мелкие звери не заберутся. Правда, что делать, если придёт медведь, я не решил. Конечно, если буду в зимовье, успею достать ружьё и выстрелить из двух стволов, которые на всякий случай зарядил пулями.

Но если медведь придёт днём и развалит всю избушку в моё отсутствие, не знаю что делать. Разве, что по утрам поджигать у зимовья частичку пороха? Говорят, звери его издалека чуют, ассоциируют с охотниками и уходят из таких мест. На всякий случай высыпал немного пороха из патрона, чтобы воскурить его утром, в качестве моей молитвы о безопасности в лесу. Картошку я только вымыл, даже чистить не пришлось, только порезал напополам. Оставил её жариться в сковородке, а сам забрался на чердак, где развесил всю оставшуюся просолившуюся в рассоле рыбу. Испугался, что пересолю, лучше пусть будет недосол. Соляной раствор выливать пожалел, поставил в тень за избушкой и накрыл обрубками жердей и большими листьями девясила.

Ужинал-обедал я роскошно, почти, как дома. Жареная картошка с копчёной рыбой, которую, оказывается, забыл посолить перед копчением. На следующий раз учту, дай бог, не последний такой хороший улов. Наевшись, немного отдохнул и решил собрать ещё грибов для засолки, но оказалось, некуда собирать, в мешках висела картошка, кастрюли заняты, пачкать рюкзак грибами не хотелось. Поэтому пришлось вновь заняться плетением из ивовых прутьев, на сей раз двухведёрной корзины. Тут пришлось тяжко, это не морда, которую никто не видит в воде, где важна исключительно рабочая составляющая. Корзина должна выглядеть относительно красиво, чтобы у случайного встречного не возникли вопросы, где достал такую гадость. Поэтому плетение затянулось на четыре часа. Еле успел пробежаться по лесу с новинкой до ужина.

Собранные грибы в большинстве своём засолил, но часть пришлось оставить сушиться. Разложил на тёплой чугунной печке, с намерением выложить под солнце на следующий день. Заснул, как обычно, почти мгновенно, зато и проснулся пораньше. Впервые за несколько дней побрился, проклиная жёсткую заточку бритвы «Нева», давно забытую за двух-трёхслойными лезвиями двадцать первого века. Но сдержался, даже ни разу не выругался, протирая чисто выбритое лицо одеколоном «Лесной». Всё, как полвека назад по течению своей бывшей жизни, как бы это сумасшедше не выглядело. После лёгкого завтрака жареной картошкой, запитого травяным отваром, я проверил морду.

Вытащил двух небольших налимов, почистил их, чтобы заново установить свою плетёную ловушку. Рыбу положил в кастрюлю с соляным рассолом. Тут и время подошло отправляться в Осиновку. Обильная роса радовала солнечным днём, но оставляла на траве чёткий след от сапог. Чтобы скрыть своё место ночлега, пришлось опять большую часть пути до села пройти по лесу. В него я зашёл с другого края, неспешно прогулялся по селению, высматривая фельдшерский пункт, деревенский базарчик, машинно-тракторную мастерскую. Туда как раз зашёл, полюбовался неспешным ремонтом техники, которую удалось спасти от разрушения после посевной. Близилась уборочная страда, но слесари вкупе с водителями работали неторопливо, чувствовались настроения восьмидесятых годов, когда горожан уже начали привлекать не только к уборке урожая, но и покосам сена, причём до выпадения первого снега.

Маразм в партийных кругах крепчал, крестьяне на это отвечали полным пофигизмом. В нашем регионе и раньше зерновых культур сеяли мало, к середине восьмидесятых посевы сошли на нет. Остались бескрайные картофельные поля и кукуруза, высаженная на силос. Картофель собирали инженеры и студенты, кукуруза особых хлопот не доставляла. Скосил в кузов самосвала, да вывалил в силосную яму. Вот и вся технология, ни солому в стога не собирать, ни зерно обрабатывать, сушить, молоть и так далее, не надо. Всё меньше работы колхозникам, можно заняться своим хозяйством, да и будущее своё они видели почти исключительно в городе.

Так и разъехались добрые хозяева из деревень ещё в семидесятые годы, когда начали всем паспорта выдавать. Не каждому нравится круглый год ходить в сапогах, да жить без выходных, вставая в субботу и воскресенье с раннего утра на кормёжку скотины. Ладно бы своей, а то колхозной, где за трудодни получали зарплату меньше городской уборщицы. Вот и оставались в деревнях старики, привыкшие к такой жизни, да лентяи с пьяницами, которым плевать на работу, была бы брага с самогоном. Или одинокие бабы, вдовы этих пьяниц, которым не светила работа и квартира в городе. Здесь, в деревне, хоть хозяйство имеется, а где в городе жить? В общежитии, в комнате на четверых, с уборной и кухней в конце коридора? С пьяными ежевечерне соседями, норовящими изнасиловать каждый день? Детей куда девать?

Так и оставались на селе, как говорится, неперспективные. Старики либо одинокие женщины, да пьянь беспросветная. Хотя именно деревенские жители смогут прожить голодные девяностые годы без потери личности. Не то что опустившиеся инженеры, целыми семьями уходившими побираться на свалки, чтобы умирать от болезней и продавать квартиры, становясь бомжами. Да что там инженеры, слесари и токари высоких разрядов уходили жить в пещеры, выкопанные в обрывистых камских берегах, чтобы жить выловленной рыбой, часть которой будут продавать при удаче. Чем будут заниматься, чтобы выжить, их жёны и дочери, брошенные в городе, нетрудно догадаться.

Но эти времена ещё впереди, пока мне предстояло дожить до девяностых, когда про меня все забудут. Протянуть хотя бы пару лет до Меченого, когда покатится под откос страна и милиция вместе с ней. Будут жить одним днём, в надежде на выплаченную вовремя зарплату, забыв про старые преступления и розыск преступников прошлых лет. Помнится, для улучшения показателей, в середине девяностых годов, я прекратил десятка два или три безнадёжных розыскных дел по надуманным мотивам с полного согласия прокурора, который тоже заинтересован в показателях работы милиции. Но, отбросив эти воспоминания, я поинтересовался у работяг колхозной мастерской:

— Где у вас главный? В правлении или здесь?

Меня не послали на три буквы только потому, что я включил образ казённого человека с большими полномочиями. Стоял с прямой спиной, на моих собеседников смотрел так, словно подозревал их в кражах всего колхозного имущества. Впрочем, это было почти правдой, семьдесят процентов украденных запчастей уносят именно эти работяги, по пути домой. Как гласит любимая поговорка рабочих в эти годы — на работе ты не гость, укради хотя бы гвоздь!

— Здесь, на втором этаже, — махнул рукой один из слесарей в сторону единственного на территории двухэтажного здания. Туда я и направился, поднялся на указанный этаж и зашёл в единственный открытый кабинет. За столом сидел мрачный руководитель, чей облик был практически списан со старых советских кинофильмов. Только галстука не хватало, да парторга по правую руку.

— Добрый день, слесари не нужны? Хотя бы на зиму, если сработаемся, останусь насовсем. — Я уверенно уселся за приставной стол и взглянул на руководителя, замершего от моих слов.

— Привет, а ты откуда такой наглый? — отошёл от моих слов мужчина.

— Из соседнего городка, развёлся с женой, квартиру потерял, ищу, где перезимовать можно. Слесарить смогу, водительских прав нет. Мне бы квартирку, хоть небольшую, да зарплату постоянную. Тогда прямо завтра на работу выйду.

Собеседник задумался, вполне его понимаю, квартир в его распоряжении нет, придётся договариваться с председателем сельсовета. Надо ли ему такую мороку?

— Судимый? — Вполне естественный вопрос, в эти времена три четверти людей без жилья сплошь судимые.

— Нет, — с чистой совестью ответил я, приговор мне так и не вынесли, официально судимым я не считаюсь.

— Запойный? — Второй насущный вопрос для местного руководителя, пожалуй, более опасный, чем про судимость.

— Нет, спортом занимаюсь. Смотрите. — Я без стеснения отжался на одной руке десяток раз и сел обратно на стул, не запыхавшись.

— Чего ты при таких талантах в городе не остался? — Уже действительно заинтересовался начальник мастерской.

— Жить в общаге не хочу, с бывшей встречаться не желаю, а город у нас маленький. Ещё трудовую книжку потерял, может и жена при разводе изорвала вместе с военным билетом. Без этого ни прописаться, ни на работу устроиться в городе невозможно. У вас с этим делом проще, хотя бы временно, на девять месяцев, до следующего лета. — Пожал я плечами, выкладывая все свои проблемы кучей, чтобы начальник МТС сразу знал мои недостатки, разговаривая с председателем сельсовета или колхоза.

— Хорошо, приходи через неделю, в понедельник, посмотрим, что получится. — После некоторого молчания отозвался начальник и на прощанье пожал мне руку.

Рукопожатие несколько обнадёжило, крепкое и сухое. Попрощавшись, я продолжил изучение Осиновки. В аптечный пункт заходить не стал, как и в пустующую школу. Зато к трём бабкам под немудрёным навесом на площади у здания местного начальства подошёл. Купил вожделенную банку с топлёным маслом, спросил о туеске литров на двадцать, увы, бесполезно. Дальше уже оставались два знакомых магазина. Продавщица продуктового отдела скучала в одиночестве, утренние покупатели уже разошлись. При виде меня чисто выбритого и улыбающегося машинально подтянулась, принимая боевой вид.

Я привычно поздоровался и попросил взвесить четыре килограмма пшённой крупы, она была самой дешёвой, по двадцать восемь копеек за килограмм. Мне пшённая каша нравилась с молодости, как ни странно для многих моих знакомых. Продавщица принялась ножом разрезать нитки зашитого небольшого полотняного мешка и пластанула по своей ладони, видимо, в мыслях уже выходила за меня замуж. Кровь хлынула струёй, порез оказался длинным, через всю ладонь. Женщина ещё ничего не поняла и стояла на месте, глядя на появившуюся кровь. Я перепрыгнул через прилавок и зажал руками её рану. Затем забормотал что-то непонятное, мысленно закрывая рану и сращивая края разреза.

Продавщица подняла свой взгляд на меня и совсем собралась уже закричать, но я уже убрал руки от её раненой ладони. Никакого пореза не осталось, только немного оставшейся крови размазалось по руке. Женщина изумлённо смотрела на свою ладонь, не только без всяких следов раны, но и не болевшей. Я вышел обратно и встал у прилавка со стороны покупателей.

— Ой, как это получилось? — хрипло смогла выговорить она.

— Бабушка научила раны заговаривать в детстве. Давайте к моей покупке вернёмся, продадите мне крупы? — спокойным голосом ответил я, кивая на мешок с просыпанной крупой.

— Что это я, — засуетилась женщина. Тут же мне отвесила четыре килограмма пшённой крупы и столько же рисовой. Других круп не оказалось. На радостях мне купленную крупу насыпали в два холщовых мешка. Более того, на мою робкую просьбу о бутылочке постного масла тут же налили полную бутылку из-под портвейна «Агдам» и закрыли оригинальной пластиковой пробкой. Я поблагодарил женщину и вышел из магазина. Однако успел заметить, как продавец через подсобку метнулась к своей коллеге из промтоваров, торопясь поделиться фантастической новостью. Поэтому немного поскучал на крыльце перед посещением промтоварного отдела.

После скрипа входной двери из подсобки вышла продавец, машинально прихорашиваясь по пути. Она продала мне миллиметровую леску, моток тонкого капронового шнура, эмалированную миску, немного прочей хозяйственной мелочи. Итого моих запасов осталось около пятнадцати рублей. Придётся ждать ближайшей получки, если устроюсь на работу. Или продавать трофейное ружьё, чего не хотелось бы, при таком обилии кабанов и медведей в округе.

— Меня Надей зовут, — представилась при прощании продавщица.

— Фёдор, — машинально ответил я и улыбнулся. Она, в отличие от подружки, заметила отсутствие обручального кольца на моей руке. Процесс пошёл. Да, чуть не забыл. Я развернулся к Надежде и спросил:

— Вы не знаете, у вас в Осиновке есть санлаборатория? Где мясо проверяют перед продажей?

— Так в аптеке и проверяют, только по выходным не работают. Заходите ещё, — с улыбкой ответила Надежда.

— Спасибо, обязательно приду, когда деньги появятся. Увы, не рассчитал своих сил, почти всё потратил. Не сможете намекнуть о возможной подработке? Хоть грузчиком на базарные дни или ещё как? — Я с обещающей улыбкой кивнул женщине, взглядом скользнув по обручальному кольцу на её левой руке.

— Я поспрашиваю, — с аналогичной улыбкой ответила Надя.

— До свидания ещё раз.- Я покинул помещение и решил зайти в аптеку, проверить слова продавщицы. Там действительно оказалась дверь с табличкой «Санлаборатория», где в маленькой комнатке сидела скучающая девица, скорее всего выпускница ветеринарного техникума. Судя по отсутствию обручального кольца и грустному лицу на любителя, явно не замужем. При копеечной зарплате этих специалистов, вероятность выйти замуж приближается к нулю. В прошлой своей жизни сталкивался с подобными специалистами, прожившими до пенсии в статусе девушки.

— Добрый день, девушка, проконсультируйте меня, пожалуйста.

— Присаживайтесь, — развернулась ко мне лаборантка.

— У меня есть знакомый пасечник, с правом отстрела медведей и кабанов, если те нападут на пасеку. Но никаких путёвок на охоту он, конечно, не покупает. Председатель колхоза сказал, что есть договорённость с охотобществом. Вы можете проверить мясо таких животных без охотпутёвки? И сколько это будет стоить? — Закинул я возможность дополнительного заработка при торговле мясом.

— Проверю. На свиное мясо никаких документов мы не просим, только предоставить не менее двух килограмм на проверку. Стоимость проверки два рубля пятьдесят копеек. На медвежье мясо тоже документов не надо, но требуется документ, удостоверяющий личность, паспорт или водительские права. И проверка стоит четыре рубля тридцать копеек, — наизусть протараторила девушка.

Видимо, часто приносят мясо на проверку, всё-таки в лесу живём. К тому же, теоретически продавцы должны и домашнюю свинину проверять. Я поблагодарил и отправился домой, прикидывая свои перспективы по заработку на кабанах.

Допустим, убью кабана и получу справку на него, кто будет продавать? В магазине свинина стоит меньше рубля, за дикого кабана с вонючим и жёстким мясом дадут полтинник, может, семьдесят копеек за килограмм. Это деревня, где скотину почти все держат. Только голодные горожане раскупят мясо сразу. Моего кабана, если завалю, придётся есть самому. Пусть даже копчёное мясо, но тут никому не продам. Неужели устраиваться слесарем? Бросать налаженное жильё в зимовье не хотелось. Я решил зайти в магазин канцелярских принадлежностей, попавшийся по дороге. Оказалось, там продают газеты, которых я накупил на полтинник, так соскучился. Собственно, на этом и закончилась моя экскурсия в Осиновку, пора возвращаться.

Может зайти по пути в маленькую деревеньку, хоть познакомиться с её жителями, коли я в Осиновке вышел из сумрака? Так и решил сделать, честно прошагал по просёлку до деревеньки и зашёл в неё не скрываясь. Заодно и название прочитал на маленьком покосившемся столбике — Змеевка. Интересное название, почти как в книге про Незнайку. Может, Николай Носов жил в деревеньке во время войны в эвакуации? Я демонстративно медленно прогулялся по пыльной дороге, насчитал два с небольшим десятка домов разной степени обветшалости. В добрые дома не полез, выбирал относительно чистые строения, но без мужской руки. Бегавшие по улице собаки лаять на меня лаяли, но кусать не пытались. Хотя, когда я попытался зайти во двор приглянувшегося мне дома на три окна, одна из уличных собак, видимо из этого двора, отпущенная гулять по дневному времени, попыталась меня уцепить зубами за ногу.

Испугался я не за ногу, а за свои сапоги, вдруг прокусит. Топнул на суку ногой, та с визгом убежала. Зато со двора дома послышался женский голос:

— Проходите, не заперто.

Я не замедлил воспользоваться приглашением и прошёл во двор, отсекая калиткой путь кусачей собаке. Хотя и понимал, что скотина дорогу найдёт, но приятно.

— Добрый день, хозяйка. Я турист, один и трезвый. Неделю не мылся, хотел напроситься на баню, боюсь завшиветь в своих походах. Если не сегодня-завтра, то хоть в конце недели не получится помыться у вас? — говорил я в пустоту, глядя на крыльцо. Во дворе по-прежнему никто не появился. Остановился, ожидая ответа, не гордый, меня и ответ одним голосом устроит, без визуализации.

— Здравствуйте, — вышла из огорода хозяйка, женщина лет тридцати. По моему прежнему возрасту мне во внучки годится, а для нынешнего меня почти ровесница. Я угадал, даже без взгляда на правую руку было заметно, что женщина одинокая. Да и говорила она правильно, учительница, что ли?