Глава 37. Марина

Счастье оказалось не фейерверком, а рутиной. Но — другой рутиной.

Я поймала себя на том, что те же самые дела, которые раньше вызывали усталость и раздражение — завтрак, сборы, уроки, стирка, — вдруг стали… легче. Потому что я больше не была одна.

— Дима, разбуди девочек, — кричала я из кухни, жаря блины.

— Принято, — отзывался он.

Через минуту из комнаты доносилось:

— Подъём, ленивая рота! Школа сама себя не прогуляет!

— Ещё пять минут… — стонала Лера.

— Я щекочу, если через пять… три… одну секунду никто не встанет! — угрожал он.

Смех, визг, топот по коридору. Через десять минут они уже сидели за столом, кто‑то с вилкой в волосах, кто‑то с тетрадкой в руке.

— Мам, а ты сегодня в магазин? — спрашивала Наташа, жуя блин.

— Да, на первую смену, — отвечала я. — После школы вы к бабушке, я заберу вас вечером.

— А я заеду к тебе днём, — вставлял Дима. — Принесу кофе из нормального места, а не это твое… — морщился, — растворимое.

Я фыркала, но на деле ждала этих его дневных заходов, как маленького праздника. Он приходил с двумя стаканчиками — себе чёрный, мне латте, — стоял возле витрины, делал вид, что рассматривает букеты, и задавал идиотские вопросы:

— А это что за растение? Почему оно похоже на тряпку, но такое дорогое?

— Это хлопок, невежда, — отвечала я. — И да, красивое стоит денег.

Магазин постепенно набирал обороты. Люди возвращались, приводили друзей. Кто‑то приходил просто поболтать. Я училась не только составлять букеты, но и выстраивать маленькое сообщество вокруг себя.

— Вы та самая Марина, которая… — иногда начинали клиенты, явно наслышанные о моей истории.

— Та самая, которая делает классные букеты, — перебивала я. — Остальное — из другой жизни.

Дима иногда заходил с девочками. Они помогали: завязывали ленточки, писали маленькие карточки «с днём рождения», «выздоравливай». Марина из прошлого, которая сидела дома и боялась лишний раз высунуть нос, удивилась бы, увидев меня такой.

Дома мы тоже постепенно выстраивали свой ритм.

Дима взял на себя часть «мужских» задач: ремонт кранов, сборку мебели, забивание гвоздей, вынос мусора — всё это вдруг перестало быть моей головной болью. Но он и не отстранялся от «женских»: мог сам приготовить ужин, помочь девочкам с уроками, пойти с ними за школьной формой.

— Ты избаловала их, — ухмылялась Лена. — Они теперь думают, что мужик по умолчанию должен и розетки чинить, и пюре мешать.

— А почему нет? — пожимала плечами я. — Пусть стандарты будут повыше.

Ленку Дима тоже умудрился расположить, хотя она изначально ворчала:

— Я за тебя впрягалась, а ты теперь тут такой герой…

— Ты всегда была героиней, — говорил он ей. — Я максимум — твой побочный эффект.

Она ворчала, но втайне была довольна.

Иногда, по вечерам, когда девочки уже спали, мы с Димой сидели на кухне, пили чай и говорили. О прошлом, о будущем, о страхах.

— Знаешь, чего я больше всего боюсь сейчас? — как-то сказал он. — Что однажды проснусь и пойму, что всё это — сон. Что я опять в своей квартире, один, а вы мне приснились.

— Я тоже иногда так думаю, — призналась я. — Вдруг всё это — бред после какого‑нибудь снотворного в клинике. Но… — я положила ладонь поверх его руки, — если это сон, то я не хочу просыпаться.

Он сжал мои пальцы.

— Тогда будем считать, что мы друг другу приснились, — сказал. — И делаем всё, чтобы сон получился хорошим.

Я всё ещё иногда просыпалась в холодном поту, вспоминая суд, крики Руслана, ту ночь у Алисы. Но рядом теперь было другое дыхание, другая рука, которая мягко гладит по волосам и шепчет:

— Это было. Но уже не с тобой. С тобой — другое.

И постепенно кошмары стали реже.