Глава 43

Тимур

Я хожу из угла в угол, пытаясь придумать, как оказаться в двух местах одновременно.

Дерьмище.

Комиссаров появляется спустя целую минуту после того, как я ему написал, и это вымораживает. Но я вполне готов спустить на тормозах медлительность, пока он не открывает рот и не произносит насмешливо:

— Что, Анастасия косячит?

Прищуриваюсь.

— Разумеется, она косячит: она же новенькая. Научится.

— Сейчас-то что делать? Получится перенести встречу?

Менять секретаря — отвратительное мероприятие, даже с учетом того, что Аленка взяла на себя первичные собеседования. Встреча с администрацией через полчаса. Если я выбегу из клиники немедленно и соберу все штрафы по пути — не успею.

Дважды дерьмище.

Анастасия не предупредила, и я забыл. К ней претензий нет — научится. Поэтому я переключаю вектор:

— Из-за тебя вылетел прошлый секретарь, поэтому тебе и исправлять. Сейчас же выезжаешь в ресторан «Огни», я перенесу встречу туда. Карту дам, закроешь счет. Пусть она заказывает все, что хочет. Нам нужно добыть это разрешение.

— Я? У меня вообще-то прием.

— Отменяй, — рявкаю и развожу руками.

— За пять минут?

Комиссаров бесится. Подходит ближе:

— Отправь Романа. У меня семейная пара, они за месяц готовились, собирали анализы. Ты представляешь, что у женщины в голове, в каком состоянии они ко мне приходят?

— Роман не в курсе ситуации. Я искренне сочувствую семейной паре, но ты сейчас же выезжаешь решать проблему, которую создал.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я честно пытался относиться к персоналу непредвзято, хотя отец учил не брать в секретари молодых незамужних женщин. Хотелось строить бизнес без оглядки на гендерные стереотипы. Марина сломалась через месяц: начала тайно спать с Денисом, и разумеется это повлекло за собой слив информации, пусть и непреднамеренный.

— Ну встретил один раз Евсееву, ничего же не было. Ты до сих пор, что ли, бесишься? Обсудили ситуацию, пожали руки. Аленка твоя, все, победил. Совет да любовь.

— В данный момент я бешусь, потому что ты опаздываешь на встречу, которую я выбивал два месяца. Вперед.

Комиссаров сжимает челюсти, я тоже напрягаюсь. Молчаливое противостояние длится несколько секунд.

Я не имею никакого права разговаривать с ним в таком тоне, и осознаю, что борщу: передо мной один из лучших моих врачей, а еще близкий друг, которому позволено чуть больше, чем всем остальным. Окей, даже трахать мою секретаршу. Будь не его месте другой человек — уже бы вылетел из «Эккерт-про». Но если Комиссаров прямо сейчас пойдет на принцип и уволится, то я окажусь в огромной заднице.

И тем не менее.

— Ладно, — произносит Денис медленно. Лицо недовольное, несвойственное ему, будто сломанное. — Я что-то нибудь придумаю. В «Огни», да?

— Верно, — протягиваю ему карту. — Пин помнишь?

— Да.

— Улыбайся. И постарайся ее не отыметь, бога ради, по крайней мере до подписи.

— Смешно, — иронизирует он, правда, смягчившись. Счел за комплимент. Потом бросает: — Рыба гниет с головы, Тимур, не обессудь.

— Это другое.

— Ну разумеется. Все, уехал улыбаться! — приседает в реверансе и отворачивается.

Спешит к лестнице, проигнорировав лифт — значит, включился в работу. Аминь.

Я же поворачиваюсь к двери, за которой Зара делает флюорографию. Подходят пациенты, и я трачу несколько минут на разговоры и слова поддержки. В рабочие часы слоняться по фойе якобы без дела для специалиста чревато — ожидающие не против получить помощь и совет прямо сейчас, хотя без осмотра я не имею права давать рекомендации, и не буду это делать.

Отвечаю вежливо, вникаю по возможности, хотя сам беспокоюсь.

Непонятная сыпь у Алима. Они месяц жили в Китае, и я подозревая, что могли схватить какой-то скрытый вирус или неизвестного паразита. По крайней мере я ни разу в жизни не видел подобных симптомов, и даже не понимаю, в какую сторону копать. Да и предыдущие спецы исключили простые варианты. Значит, какая-то задница.

Назар продолжает хныкать на руках у няни в детском уголке.

Мама звонит уже в третий раз за утро, и я вновь уговариваю ее не выезжать немедленно, и дать моим медикам время собрать анамнез.

Семья на взводе. Зара может создать панику и по куда менее значительным поводам. Помню, будучи беременно Назаром, она неделю рыдала, опасаясь, что мальчик родится в ее день рождения, и весь свой праздник была несчастна. Назар родился через восемнадцать дней, к слову.

Но когда болеют дети — это страшно. Еще учась в универе я в течение полугода подрабатывал санитаром в детской реанимации, и впечатлений получил на всю жизнь.

Спрашиваю у Риты, что там Дубов, она отвечает, что он отказывается вылетать из Дубая, и я прошу предложить ему в два раза больше денег.

В этот момент мобильник вновь вибрирует. Я уже готовлюсь поговорить с мамой строго, но это сообщение от Аленки:

«Отменяй Дубова. Я вылечила вашего мальчика».

Да ла-адно. Улыбка самопроизвольно растягивает губы. Качаю головой, ощущая невероятное облегчение. Ее забота в отношении меня, а теперь и моей семьи, трогает, и я вновь убеждаюсь в правильности своего выбора.

Даю указания Рите, куда дальше вести Зару, и спешу к лестнице. Через полминуты влетаю в свой кабинет и вижу следующую картину: мой стол завален цветной бумагой и все вокруг сверкает. В прямом смысле.

Не менее сверкающая Алена смущенно морщит лоб и улыбается:

— Простите, мы неудачно вскрыли пакет с блестками. — Виноватой себя, очевидно, не чувствует, и это смешно.

Алим так и вовсе ухахатывается, валяясь по полу. Я уже вижу, что кожные покровы на обеих руках у него чистые. Алена, блин.

Упираюсь ладонями в стол и смотрю ей в глаза.

— Как?

Она встряхивает перекись.

— Спиртом я тереть побоялась, вдруг это и правда раны, защипало бы. И нам надо поговорить.

— Позову Зару.

— Погоди. Мне ужасна сама идея произнести такое вслух, но кажется, — она понижает голос: — Роман Михайлович прав. Тут психологический момент.

Мы вместе смотрим на Алима, играющего бумажными сверкающими зайцами. Он хвастается поделками, и когда мы с Аленкой заканчиваем восхищаться, переключается на телефон.

— Он их сам себе рисует, получается? Что за бред? Чем?

— Чем — я не знаю. Какой-то стойкий фломастер, который набухает, если намочить. Может три-д фломастер или еще что, я не разбираюсь в детских играх. Зара, видимо, боялась тереть мочалкой, думала, сделает больно. Выглядело и правда не очень. И эти чернила въелись и раздражали кожу.

— Но он все равно дорисовывал через боль?

— Послушай. Просто послушай меня, — она обруливает стол, подходит ближе, и касается моих плеч.

Серьезная, внимательная и такая обалденно красивая, что в груди ноет. Как всегда в таких случаях у меня автоматически задерживается дыхание и горит кожа в местах касаний. Я не понимаю, как ее тонкие пальцы и запястья могут быть такими сильными и уверенными, но Алена блестяще оперирует, не уставая никогда. А то, что я не понимаю меня восхищает.

— Пожалуйста, не передавай мои слова сестре, — Аленка сводит брови, и я киваю, как идиот, уже соглашаясь, еще не зная на что. — Я не хочу с ней поссориться, и не хочу, чтобы она послала меня в задницу, как Романа. Мне-то все равно, но она твоя сестра.

— Так.

— Помнишь ты упоминал, что в детстве не слишком любил фехтование и скрипку?

— Ненавидел.

— Думаю, правда где-то рядом.

Перевожу глаза на Алима, который развалилась на диване и закинул ноги на подушки.

— Думаешь, он не хочет ходить на какие-то занятия?

— Я понимаю, что Эккертам виднее, как воспитывать своих детей, и куда мне, челяди, лезть.

— Оторванные от реальности.

— Именно. Безусловно вы все исключительные. Но я могу поставить месячную зарплату, что он не хочет ходить на какой-то кружок, куда таскает его Зара. Она, разумеется, может отругать его за эту сыпь, но он может на долгом хроническом стрессе заболеть на самом деле. Я бы месяца на три вообще все отменила. Господи, ему пять, Тимур! Отвалите от малыша!

— Где ты была, когда мне было пять.

Она улыбается я проводит рукой по моей щеке, потом по волосам. Приятно.

И я не уворачиваюсь, как обычно автоматически делаю, когда меня кто-то касается без разрешения.

— Блестки, прости. Когда тебе было пять, мне тоже было пять. И я лепила куличики из грязи в песочнице, куда ходили в туалет кошечки и собачки.

— Фу.

Она проводит рукой по моей щеке. А потом еще.

— Опять блестки?

— Нет, это мне захотелось сильно тебя коснуться.

Че-е-ерт. Иногда мне кажется, что я бы ее съел целиком.

Я делаю шаг в ее сторону. И вполне могу объяснить то, что со происходит — Алена каким-то образом, полагаю, непреднамеренно, способствует выработке у меня безумной дозы дофамина, который для мужчин служит основным гормоном удовольствия. Тестостерон отвечает за стояк и бабки, а вот дофамин — это что-то на тонком. Но я не понимаю, почему его так много, когда она рядом. Почему у меня горит самоконтроль, почему хочется еще и еще. Надо. Разбираться в вопросе, полагаю, бессмысленно — мы с ней просто друг другу идеально подходим.

— Что делаешь после работы?

— Что скажешь, то и буду, — парирует.

Господи.

— Женщина, полная парадоксов.

— Парадоксальность, как известно, — одно из самых сексуальных качеств в людях.

— Да ну?

— Ага.

— Приведи пример.

— Хм. Скажем… мужчина весь из себя злобный босс, оторванный от реальности, а наедине… — она тянется к уху, и я наклоняюсь, уже зная, что она скажет что-то такое, что снесет мне крышу. И жду этого. — А в постели мягко прикусывает мочку уха и шепчет, что в восторге.

Прикрываю глаза на мгновение.

— Я придумаю тебе планы.

— Договорились.

Рита пишет, что Зара освободилась, и я прошу сестру подняться.

— Можно я пойду? — суетится Алена. — У меня правда очень много работы.

— А как же почивать на лаврах?

— Умоляю, избавь меня от этого. Отпусти. — Я киваю, и она продолжает: — Алим, приходи еще поиграть. Ты клевый.

— Хорошо! — улыбается мальчуган. — Ты тоже.

— Ален, — окликаю я. — У тебя блестки в волосах.

Она демонстративно встряхивает ими и смеется:

— Вообще-то так и задумано!

Закрывает за собой дверь.

Евсеева настоящая звезда — я это понял с первого взгляда.

Посмеиваюсь, как вдруг дверь распахивается снова, и вбегает Зара.