29

Яков

Как так получилось, что его брак, основанный на глубоком чувстве к девушке, которую Яков полюбил, когда она была ещё совсем маленькой девочкой, превратился… вот в это? Будто они с Ксеней попали в кривое зеркало.

Если бы это было так! Но увы, никаких кривых зеркал и прочего волшебства — они сами, шаг за шагом, разрушали то, на чём изначально строился их совместный дом. И в последнее время Яков всё чаще задумывался, что пора бы с этим заканчивать. Что его тормозило? Да только то, что он понимал: сыновей после развода он будет видеть гораздо реже, и если старшего Ксеня удержать не сможет — парню скоро семнадцать, предпоследний класс пошёл, — то младшего — запросто.

Никаких иллюзий о характере Оксаны Яков больше не имел.

Тогда, восемь лет назад, жена пошла ва-банк, атаковала его со всех сторон, забросала аргументами, а ещё изо всех сил давила на жалость. Яков подозревал, что Ксеня не настолько страдала токсикозом и прочими прелестями беременности, как хотела показать. Впрочем, доказательств у него не было — лишь собственные ощущения, что его тогда от души оплели паутиной лжи и притворства. И подхалимства, конечно.

Хотя во время беременности Ксеня ещё не настолько подлизывалась — видимо, считала, что вполне достаточно её плохого самочувствия и вечных жалоб. Их и правда было достаточно: получив от врачей предупреждение не тревожить нервы супруги, Яков старался отмалчиваться по любому поводу. Пропадал на работе, сколько мог, а дома общался в основном с Ваней. С Ксеней — только по делу.

Раньше, до всего, он часто делился с женой тем, что происходило в офисе, — рассказывал забавные случаи, описывал коллег, показывал выстраданные обложки, делился успехами. Больше не тянуло. Да, наверное, в этом была уже и его вина — даже вроде как решив налаживать отношения с женой, Яков не стремился делать никаких шагов навстречу. Он просто не мог заставить себя откровенничать. Возможно, потому что помнил признание Ксени, что она никогда не верила в его верность. Эта фраза запомнилась ему навсегда и продолжала тлеть в его сердце, пачкая душу угольно-чёрным дымом обиды.

Угольков подбрасывали и родители — и его, и Ксенины, — которые с того самого дня, как обо всём узнали от расстроенного Вани, хором повторяли одно и то же: не горячись, прости её, бес попутал, у вас такая хорошая семья, двое детишек, отпусти, и живите дальше. Насели на него, как персонажи сказки про репку на упрямый овощ, и тянули, тянули, тянули… Пока не вытянули из Якова все жилы.

Он чувствовал себя ужасно, когда отказывался от Полины, но на этом ничего не закончилось. Дальше всё было только хуже, хоть и полегчало после рождения Пашки, но тут тоже с какой стороны посмотреть — Ксеня-то, избавившись от плохого самочувствия, решила взяться за Якова с удвоенной силой, и началось: вечерние семейные посиделки, попытка разговоров по душам, откровенное соблазнение. Жена очень виноватилась, вздыхала, пускала слёзы, обнимала, целовала, старалась быть самой идеальной — и Яков на какое-то время погрузился в идиллию семейной жизни. Ему тогда было даже немного стыдно из-за того, что всё это не доставляло ему никакой радости, хотелось сказать Ксене: «Прекрати! Не нужно!» — но он молчал, думая, что должно пройти время, что вот-вот, ещё немного, совсем чуть-чуть — и он оттает. Ну разве можно не оттаять, когда тебя со всех сторон облизывают, как вожделенный чупа-чупс?

Оказалось — можно.

Хотя внешне Яков ничего не показывал. Но не из-за Ксени — не хотел он обижать Ваню, который искренне переживал за родителей. Так и сказал Якову однажды:

— Пап, я же вижу, что ты маму не простил. Она вроде старается, а ты ни в какую. А ей из-за этого обидно.

Обидно, да. Ксеня пару раз начинала дуть губы, упрекала Якова в том, что он как манекен — улыбчивый, но холодный. Предлагала семейного психолога, гештальт-терапевта, ещё каких-то сомнительных специалистов вплоть до деревенской бабки-шептуньи — Якову кое-как удавалось избегать всех этих радостей. Обычно банальным путём: он таскал домой тортики, ублажал жену в постели, и на какое-то время Ксеня забывала обо всём.

Но постель не равно душевная близость, и последняя к ним так и не вернулась.