23. Мира

Белые стены, мерный писк приборов, люди в белых халатах. Однообразие становится невыносимым. Одни приходят, другие уходят. Все что-то пытаются донести до меня, пытаются разговаривать, взывают ко мне. Но я не могу пошевелиться — я словно рыбка в аквариуме. Вижу, слышу, но не могу ответить.

И не хочу.

Я под колпаком. Здесь уютно, тепло и безопасно. Здесь меня никто не тронет. Никто не надругается в очередной раз.

Когда я прихожу в себя первый раз на достаточно продолжительный период, чтобы не потерять сознание снова и хоть что-то вспомнить, хочется кричать. Хочется биться в истерике от тех картинок, что преследуют меня. Они высечены на моей сетчатке, а те прикосновения мне не забыть никогда. Не забыть, как я молила отпустить, как просила дать поговорить с Летовым. Глупая дурочка надеялась достучаться до него. Потому что он был единственной надеждой в океане мерзости. И он же оказался моим палачом, вынесшим приговор. Даже странно, что вернулся за мной, когда мое тело уже не принадлежало мне. Появись он хоть немного раньше, я смогла бы вдохнуть, смогла бы прижаться к нему в поисках защиты, смогла бы умолять, обещать справиться с его требованиями…

Но он опоздал.

Раньше я была уверена, что страшнее моих кошмаров быть не может. Как же я ошибалась. Уверена, как только мне перестанут давать снотворное, я перестану спать. Невозможность пошевелиться не пугает меня. Я смирилась, и мне спокойно. Единственное, что выводит из зоны комфорта — Летов.

Приходит каждый день и сидит, держа меня за руку. В такие моменты я рада, что не могу шевелиться. Ведь иначе я бы его убила. Он знал куда вел, и все равно отдал. Я держалась за него, но он отдал. Выбросил, словно ненужный мусор. Хотя мне и не ясно, зачем вернулся.

События того вечера мелькают, как яркие пятна. В момент, когда один из насильников уже примерялся, как бы засадить мне между ног, я уже сломалась. Поняла, что надежды нет. И приготовилась умереть. Я не чувствовала, как тыкался второй член мне в губы. Практически не видела, как Летов вырубил обоих и завернул меня в какой-то кусок ткани. Перед глазами был лишь его гордый оскал, вызывающий отвращение.

Хозяин, решивший мою судьбу.

И теперь этот самый хозяин просиживает часы возле моей постели, сжимая мою ладонь. Я не вижу, но уверена, что он смотрит на меня. А сегодня еще и набирается наглости провести по моей щеке.

— Мира… — выдыхает совсем рядом. — Прости… Не сдавайся, кошка. Не надо.

Он уходит, а его слова звучат и звучат во мне. Я не верю в его искренность. Слишком часто за его снисходительностью следовал жестокий урок послушания. Ему нужно, чтобы я выжила — потому что никто не смеет ломать его вещи. Он хочет излечить меня, чтобы затем сломать самому.

Но я не доставлю ему такого удовольствия. Единственный плюс от случившегося — я сломана. И меня не починить.