24. Демьян

Каждый день я приезжаю в больницу и несколько часов провожу рядом с Соколовой. Врач сказал, что она может все чувствовать. И это может помочь. Мне не жаль времени, которое отрываю от фирмы. Сейчас не важно, сколько новых игр мы успеем выпустить в новом году. Сейчас важно, чтобы она поправилась.

Я впервые со смерти матери чувствую, что мне кто-то нужен. Понимаю это, приходя в пустой дом. Только сейчас осознаю, насколько привык к нашим вечным перепалкам, пусть и принудительному, но все же сексу. Уже который день подряд у меня нет проблем утром — член как будто знает, что его фея на больничном. Миленькие медсестры наперебой строят глазки при разговоре. И раньше я бы воспользовался этим, как минимум раз. Но… Но не сейчас.

Бледная кошка заставляет что-то внутри скручиваться в жгут. Из меня словно разом тянут все жилы — как я не заметил, что эта девчонка стала для меня так важна? Хотя… не думаю, что дело именно в ней. Я просто не закончил с ней. Не довел игру до конца. И это бесит. Ее проблемы со здоровьем — как форс-мажор, не предусмотренный в контракте. А я терпеть не могу, когда контракты срываются. И все, что мне надо — вывести ее из спячки, чтобы взять свое. Тогда станет легче, тогда спадет в груди нереализованное желание. И я снова стану собой.

Просыпаюсь от резкого звонка мобильного. Спросонья не понимаю, что происходит, и лишь спустя минут пять до меня, наконец, доходит. Телефон звонит вновь и вновь.

— Слушаю, — гаркаю в трубку.

— Демьян Викторович, это Морозов, врач Соколовой, — говорит голос. — Вы просили звонить в любое время…

— А, да, — тру глаза пальцами второй руки. И тут меня прошибает. — Что случилось?!

— Вы только не волнуйтесь. Мирослава очнулась.

— Уже еду.

Бросаю мобильник и срочно иду в душ. Садиться за руль в таком состоянии — верх безумия. Сначала надо проснуться. Лишь придя в себя окончательно, смотрю на часы — четыре утра. Что ж, неплохо начинается день.

Спустя полчаса я уже возле палаты. Врач встречает меня и останавливает порыв войти.

— Подождите.

— Что такое?

— Вы должны кое-что знать, прежде чем войдете.

— Слушаю.

— Мирослава может двигаться сама — препараты вернули чувствительность и подвижность, но…

— Но?

— Но не поправили ее эмоциональное состояние.

— Что это значит? Она не разговаривает?

— Очень редко. Больше односложно, но чаще просто кивает. Поэтому ее нельзя нервировать. Понимаете?

Смотрит на меня поверх очков, и я прямо ощущаю, что он знает о наших непростых взаимоотношениях.

— Я вас понял.

Вхожу в палату — девчонка сидит и смотрит на свои руки. Осторожно подхожу, стараясь не напугать.

— Привет. — Вздрагивает, но взгляд не поднимает. Присаживаюсь рядом и беру ее руку в свою. — Как ты себя чувствуешь?

Чуть поводит плечом — вот и вся реакция. Не выдерживаю повисшей тишины и приподнимаю ее лицо, чтобы посмотреть в глаза. Но лучше бы я этого не делал. На меня смотрят две пустые стекляшки. В них нет ничего — ни злости, ни ярости, ни боли, ни тоски. Ни-че-го.

Пустота. От нее осталась одна оболочка. И мне плевать, что она так истощала, что под глазами залегли круги. Меня убивает пустота ее глаз.

Игрушка сломалась. Я, словно избалованный ребенок, сломал куклу, подаренную на день рождения. Эта мысль настолько меня изумляет, что я отстраняюсь, положив руку на место, и отхожу к окну.

Что делать с этим? Что делать с ней? Отпустить? А сможет ли она теперь жить сама? Достаточно ли самостоятельна в бытовых вопросах? И какого черта меня вообще это волнует?! Я купил ее. Купил! Сломалась? Найду другую!

Бессильная ярость затапливает разум. Не говоря больше ни слова, выхожу в коридор. Морозов стоит неподалеку и сканирует пристальным взглядом.

— Каковы прогнозы? — дрогнувшим голосом спрашиваю у него.

— Абсолютно никаких, — качает головой тот. — Девочка получила сильную эмоциональную травму. Закрылась она навсегда или сможет отойти — не скажет никто. Только время, забота и внимание могут помочь.

Бессильно стискиваю кулаки. Как бы я хотел сейчас достать этих отморозков, выбить дух из каждого, чтоб до кровавых соплей, чтоб каждый выл и просил пощады!

— Вы спасли ее от физического насилия. Может, сможете пробудить обратно к жизни, — тихо добавляет доктор.

Сомневаюсь, что он добивался именно того эффекта, который получается — осознаю, что на самом деле это я отправил ее на это самое насилие. Бить Романа с дружком бессмысленно. Они лишь взяли то, что им предложили. Виновник здесь я. И бить нужно меня.

— Я могу забрать ее домой?

— Завтра. Сегодня мы еще понаблюдаем за ней.

— Хорошо.

Уезжаю на работу, потому что мне просто жизненно необходимо отвлечься. Что-то причиняющее дискомфорт, вырвалось из-под контроля, и мне это не нравится. До позднего вечера остаюсь в офисе, разгребая накопленные дела. И каждый раз, когда взгляд скользит по пустому столу в другом конце комнаты, внутри словно проворачивают нож.

Черт! Черт! Черт!

Даже подумываю поехать в клуб, чтобы снять деваху на ночь, но от одной только идеи становится не по себе. И я отправляюсь домой и стараюсь заснуть.

Получается плохо. И уже в семь утра вхожу в больницу. Морозов встречает меня возле палаты.

— Как она?

— Также. Вы захватили одежду для выписки?

— Что? — чувствую себя школьником, не выполнившим домашнее задание. — Нет, я… не взял.

— Ничего, — понимающе успокаивает меня врач. — Что-нибудь найдем. Назначения я написал, схема лечения очень строгая. Кто-то сможет проконтролировать ее? Сама Мирослава вряд ли справится.

— Я решу этот вопрос.

— Хорошо.

Мы заходим в палату. Мира сидит в той же позе, только теперь ее волосы заплетены в косу.

— Мирослава, — обращается к ней Морозов. — Доброе утро. Я выписываю тебя сегодня. Согласна?

Не поднимая глаз, она коротко кивает.

— Демьян Викторович заберет тебя к себе, ты не против?

Молчит. Замираю в ожидании. Даже не думал, что когда-нибудь буду так переживать из-за согласия какой-то девчонки.

Кошка мотает головой и все также сидит дальше. Мужчина оборачивается ко мне с виноватым взглядом — мол, я сделал все что мог. Показываю ему на дверь. Врач оказывается понимающим — быстро поднимается и уходит.

— Мира, мы поедем домой. Хорошо?

Пауза. Молчит.

— Ты слышишь меня? — Не рискую снова смотреть ей в глаза — прошлого раза хватило с лихвой. — Ты не можешь здесь остаться. Долечишься дома. Ладно?

В этот раз она все же кивает, но позу снова не меняет. А у меня прямо гора с плеч. Не хочу себя чувствовать еще мерзостнее, чем уже есть. Окидываю взглядом ее одежду — больничная сорочка. В принципе, до машины два шага. Вполне хватит добежать. Беру за руку и осторожно тяну за собой, ожидая сопротивления. Но его нет. Девушка покорно встает и идет за мной. Спускаемся вниз, где нас догоняет Морозов.

— Господин Летов! Назначения!

— Да, спасибо, — благодарю в ответ.

— Но одежда…

— Не стоит, — опережаю его. Не могу больше находиться здесь. Снимаю пальто и накидываю на плечи Соколовой. Достаю ключи от машины и, подхватывая свою подопечную на руки, покидаю больницу.

Всю дорогу она молчит. Смотрит перед собой, словно ей вообще плевать, куда ее везут. Но, думаю, апатия скоро пройдет — все-таки больничные стены угнетают сами по себе. Приношу кошку в квартиру, и только там ставлю на ноги.

— Помнишь, где твоя комната?

Врач сказал, что ее должна окружать привычная обстановка. Хотя я бы поселил в комнату рядом со своей, просто чтоб было удобнее приглядывать. Но ему, наверное, виднее.

Мира кивает и идет к себе. Принимаю это за добрый знак и решаю заказать еду из ресторана. Несмотря на раннее утро, жрать хочется не по-детски. Сейчас, когда девчонка вернулась домой, щемящее чувство стало понемногу отпускать. Она и раньше обижалась, строя из себя равнодушную даму. Может, и в этот раз так же.

Когда привозят еду, раскладываю контейнеры на кухне и иду за своей подопечной. Та сидит на кровати и смотрит в одну точку.

— Пойдем есть, — говорю бодро, а сам уже готовлюсь к полному игнорированию и прикидываю методы воздействия.

Но она удивляет меня. Молча встает и следует за мной. На кухне безропотно склоняется над тарелкой. Меня это радует. Но решаю пока не давить.

— Пока посидишь дома и окрепнешь, — ставлю перед фактом, чтобы даже не думала собираться завтра утром на работу. — Согласна? — добавляю в конце чисто для проформы.

Лишь равнодушно поводит плечом. Что ж, какой-никакой диалог налажен.

— Иди, полежи, отдохни.

Встает и уходит, по-прежнему не глядя на меня. И это коробит. Раньше, какая бы злая ни была, но бросала изумрудный взгляд из-под ресниц. Убираю на кухне и ухожу к себе, чтобы поработать. Только спустя несколько часов вспоминаю о назначениях врача.

Открываю выписку и тихо чертыхаюсь. Столько лекарств. И все по графику. Который я благополучно спустил в унитаз. Сходить в аптеку — дело, максимум, получаса, но все равно домой возвращаюсь чуть не бегом. Наверное, потому что боюсь оставлять Соколову без присмотра. Только сейчас до меня доходит, что ее состояние вполне похоже на суицидальное.

Первое, что делаю — проверяю кошку. Но та лежит на постели и смотрит в потолок пустым взглядом.

— Пора пить таблетки, — говорю, чуть запыхавшись.

Молча встает и подходит ко мне. Смотрю на нее, не сразу понимая, что она ждет от меня тех самых таблеток.

— Идем в кухню.

Рыжая следует за мной и покорно выпивает все, что я даю ей. Без единого вопроса! Без единого взгляда! Тут мне становится реально не по себе. Эта дикая фурия никогда бы не сделала так. Да она простые снотворные сначала изучила вдоль и поперек.

— Хочешь есть?

Опять равнодушное пожатие плечами.

— Так. Давай договоримся: хочешь есть — говоришь мне. Поняла?

Кивает в ответ. От молчаливого общения начинает противно скрести. Вообще весь ее вид — одно сплошное напоминание о моем неверном решении. И меня это бесит. Хочется встряхнуть ее как следует, выбить дурь из головы и заставить жить дальше! Прошлого не вернешь! Нужно подняться и снова стать сильной! Но, глядя на нее, все слова где-то в горле превращаются в неподъемные камни, которые я просто не в силах вытолкнуть.

Ложусь спать с мыслью, что лучше не стало. Мира вернулась, но я все равно не чувствую себя на месте. Мне снова не по себе, я снова не могу уснуть. Разглядываю радио-няню, которую мне посоветовал купить врач, узнав, что площадь квартиры достаточно большая.

Прокручиваю раз за разом в голове все свои действия, пытаясь понять, чем можно зацепить рыжуху. Сам не замечаю, как засыпаю. Выдергивает из дремы плач.

Плач?

Сонно моргаю, оглядываясь в поисках источника. И только с пятой или шестой попытки понимаю, что звук идет из радио-няни. Бегом бросаюсь вниз, то и дело натыкаясь на препятствия. Влетаю в комнату и вижу, как девчонка бьется в истерике.

Первая мысль — потому что я, мудак, не вовремя дал лекарства. Пытаюсь успокоить, прижимая к себе хрупкое тело.

— Не надо… не троньте… не надо!

Глажу по спине, словно ребенка, и укачиваю. Но Мира все бьется и бьется. Она, словно разъяренная кошка, царапается и кусается, вновь переживая тот кошмар. Обнимаю крепко, зажимая руки.

— Тише! Слушай мой голос! Это сон! Только сон! Тебя никто не тронет!

Понемногу она затихает и, кажется, засыпает. Я так и не выпускаю девочку из рук. Ложусь с ней и подтягиваю к себе поближе. Утыкаюсь в рыжие пряди и проваливаюсь в сон.