28. Демьян

Проходит неделя, утром и вечером даю таблетки и кормлю Миру. Даю указания про все обычные действия, чтобы быть уверенным, что без меня она поест и отдохнет. Каждую ночь спим вместе ровно до того момента, пока не начнется очередной кошмар. Только работа дает хоть какой-то шанс перестать заниматься самобичеванием. Но и оставаться допоздна я теперь не могу, ощущаю потребность заботиться о своей девочке.

Оглядываясь назад, понимаю, что между нами произошло слишком многое за столь короткое время. И не могу сказать, когда случился тот переломный момент, после которого я привязался к рыжей кошке так, что впервые начал заботиться о ком-то, кроме себя.

Через неделю Морозов назначает консультацию, но итог все тот же — прогресса нет. Он уверяет, что не стоит терять надежду, что даже случайное событие может привести к возвращению в нормальное состояние. Но я-то вижу его глаза, когда он несет эту чушь.

Теперь по вечерам мы смотрим телевизор. Знаю, что она просто выполняет мои просьбы, но у меня физическая потребность ощущать ее рядом. С того дня я больше ни разу не воспользовался ее телом, хотя рядом с ней невозможно не возбудиться. Но я сдерживаю своего зверя, раз за разом воскрешая ее заплаканное лицо, полное покорности и готовности отдаться еще раз, если я только скажу.

Иногда мне кажется, что кошка сама льнет ко мне. И мне хочется верить, что это так. Я собираюсь набраться терпения и излечить ее. Чего бы это ни стоило. С продажами последнее время проблема за проблемой. Как оказалось, Рома не забыл тот удар в челюсть, и решил все же подгадить. И для «ХайТекЭл» это оказалось сильным ударом. С наймом людей становится туго. Как и с контрактами на рекламу. По крупному, конечно, этот ушлепок играть не рискует — явно побаивается Виктора Летова, но проблемы создает регулярно. Это тоже не добавляет радости моей жизни.

Сегодня везу Мирославу снова на прием к Морозову, но ничего нового он не говорит. Злюсь, но, понятное дело, зря. Мужик не виноват, что я так глупо облажался в тот вечер, отдав несчастную на растерзание похотливым мужикам. Мы почти доходим до подъезда, когда кошка вдруг замирает, а затем и вовсе бежит куда-то в сторону. Я настолько в шоке от проявления ее самостоятельности, что первые минуты стою на месте, как вкопанный. Лишь пару минут спустя дергаюсь за ней. Бегу за поворот и теряю дар речи. Рыжая стоит возле черного входа с кульком на руках, который негромко попискивает. Прижимает к себе и смотри на меня… живыми глазами!

Я поверить не могу — так и стою, как истукан.

— Мира?

— Можно, я возьму его?

Смотрю на нее и не понимаю — она просит взять ребенка к себе?

— Ты его здесь нашла? — заторможено спрашиваю.

— Да. Он плакал. Пожалуйста, давай возьмем его к себе! Он замерз!

— Замерз?

— Конечно! Кто-то выбросил его, словно… вещь…

Ее голос ломается на этом слове, а взгляд становится таким, что я даже не могу выразить словами, что он означает. Пока я перевариваю ее слова, она подбегает ко мне и хватается одной рукой.

— Пожалуйста! Я ни о чем тебя не просила — разреши. Я буду очень послушной и буду делать все, что ты скажешь и когда скажешь. Я буду трахаться, как и куда захочешь. Я сделаю…

— Стоп! — останавливаю ее словесный поток. — Я согласен. Идем домой.

Соколова идет рядом и смотрит только на сверток — не знаю, что уж там видно. Как по мне — так сморщенный комочек плоти. Но, если ей это нужно… Она за две минуты сказала больше слов, чем за последнюю неделю. И сама! Эта маленькая победа заставляет сердце радостно биться. Едва мы заходим домой, она спешно раздевается, ни на миг не расставаясь с ребенком. Выглядит комично, но я не мешаю ей. Главное — ее глаза вновь ожили.

Сделав пару шагов, замирает в нерешительности.

— Что такое?

— Ему… Ему нужны разные вещи, понимаешь… — вопросительно приподнимаю брови. — Памперсы, молоко… Он наверняка голодный.

— Пиши список, кошка, — улыбаюсь.

Та едва не взвизгивает от радости и уносится с ребенком к себе. Спустя десять минут отправляюсь на поиски детского магазина. На самом деле я даже рад этой передышке — столь разительные перемены нужно обдумать. Кто бы знал, что для восстановления ей достаточно будет ребенка. Отчего-то подумалось, что это мог оказаться и наш с ней ребенок.

Пока брожу по магазину, скидывая в тележку необходимое, набираю Морозову и вкратце описываю ситуацию. Тот молча выслушивает и советует позволить оставить ребенка, предполагая, что выбор подобного обоснован чем-то из ее прошлого.

Возвращаюсь домой, но, вопреки обычаю, меня никто не встречает. Как-то раз я сказал Мире, что мне нравится, когда она выходит ко мне в коридор, и с того дня не было вечера, чтобы она не встретила меня. И это неприятно колет в груди. Ревность?

— Мира?

Взъерошенная кошка вылетает из своей комнаты и прижимает палец к губам.

— Она только заснула.

— Она?

— Это девочка, — с нежностью произносит Соколова и смотрит на крошку, которую держит на руках.

— Вроде все купил, — киваю в сторону пакетов.

Она выискивает среди покупок смесь, бутылочки и памперсы с салфетками.

— Когда проснется, нужно будет накормить и переодеть, — поясняет она.

А затем смотрит на меня в упор, и ее взгляд снова становится, как все дни до этого.

— Чего-нибудь хочешь? Пообедать? Или отдохнуть? Я быстро…

Жестом останавливаю ее.

— Все хорошо. Не надо. Занимайся ей.

— Она сейчас спит, — отчитывается кошка. — Я вся в твоем распоряжении.

И кладет руку мне на ремень. У меня аж глаза округляются. Нет, я, конечно, истосковался по ее телу и безумно хочу заняться с ней сексом, но так… Она, получается, благодарить меня решила?

— Что ты делаешь?

— Выполняю обещание, — искренне сообщает девушка, ловко расстегивая ремень.

Пока я туплю и соображаю, как объяснить, что подобное меня не устраивает, ее горячая ладошка уже пробирается под боксеры и начинает меня ласкать.

— Нет! — резко останавливаю ее.

— Ты не хочешь меня?

— Боги, хочу, конечно!

— Я что-то делаю не так? Ты хочешь сзади, как в тот раз? Мне нужно пойти в душ?

Перед глазами проносятся картинки того вечера до того, как я развернул ее к себе лицом, и член становится каменным. Хочу ли я? Да я мечтаю засадить ей поглубже! Каждую ночь мне снится, как мы трахаемся на нашей огромной кровати, как она с жаром отсасывает у меня и глотает все до последней капли, как кончает от моего языка… Да много всего! Но мне не нужна ее благодарность. Я хочу, чтобы она хотела быть со мной. Сама. Без обязательств.

— Нет, малышка. Я поясню тебе позже. Ладно?

Понимаю, что сейчас просто не в силах сказать хоть что-то. И потому позорно сбегаю наверх. А затем, как школьник, запираюсь в душе и дрочу. Два раза подряд. Душ, который напоминает о нашей близости, только помогает мне в этом.

Вниз спускаюсь уже с холодной головой. Хотя бы на какое-то время. Оказывается, смотреть на живую Миру — еще то испытание на прочность. Если раньше я боялся ее спугнуть, словом выдать свое желание, то теперь она кажется живой, настоящей, но все равно остается покорной рабой. И я не знаю, как это исправить.

— Послушай, Мира, мы не можем просто так оставить ребенка, — начинаю непростой разговор.

— Не можем? — с отчаянием спрашивает она. — Но почему? Ее же бросили!

— Нужно связаться с органами опеки. Возможно, кто-то выкрал его и бросил во дворе.

Она молчит. Только сжимает и разжимает кулаки.

— Ты можешь узнать, ее потеряли или выбросили?

— Могу. Но мне нужно время.

— Демьян, — она подбегает и становится на колени, — умоляю тебя. Помоги! Помоги мне ее удочерить! Я же знаю — ты все можешь! Пожалуйста! Я все для тебя сделаю!

— Успокойся! — рявкаю, поднимая с колен. — Прекрати истерить.

Стоит молча, но по лицу слезы катятся одна за другой. Осторожно вытираю их и целую в лоб.

— Конечно, я помогу тебе, малышка. Но ты должна понимать — если она чья-то, нам придется ее отдать.

Кивает и всхлипывает. Прижимаю к себе покрепче, а следующий момент чувствую, как меня несмело обнимают в ответ.