32. Демьян

Год начинается безумно. Повезло еще, что мое отшельничество пришлось на новогодние каникулы. Но наверстывать приходится слишком многое. Рома — друг Костика, продолжает устаивать пакости. Оказывается, его отец имеет непосредственное отношение к сети магазинов, через которые распространяется основная часть наших компьютерных игр. Но помимо «ХайТекЭл» у меня теперь полно других забот. Юристы отца оборвали все телефоны за это время, пытаясь встретиться со мной. Но теперь я, наконец, готов их принять. Бумажная волокита затягивается на полдня. Дел и правда много, придется вылетать в Москву куда раньше, чем я предполагал.

Следующая неделя проходит в такой суматохе, что остановиться и подумать просто некогда. Возвращение в столицу проходит по плану. Мирослава напрочь отказывается жить в доме отца, и я не смею настаивать. Ее прошлое все еще с ней. Поэтому покупаю для нее квартиру в хорошем спальном районе. Таком, чтобы было удобно добираться до ее института. Предлагаю договориться с ее деканом, чтобы пропуски были аннулированы, но кошка встает на дыбы, мужественно отвоевывая право решать самой. Я сдаюсь. Сейчас нехватка времени выматывает куда сильнее, чем раньше.

Секретарша отца — Анджела — вводит в курс дел, и я понемногу привыкаю к огромному кабинету. К тому, что больше нет приставки младший. Теперь есть только один Летов. И это я.

Помимо текущей работы беспокоит еще одно — кто заказал отца. Не зная всей картины, я с высокой долей вероятности могу вляпаться туда же. Не верится мне в версию полиции, что это шальная пуля безумного стрелка. И уже спустя неделю меня извещают о том, что так интересует. В офис приезжают вполне представительные люди и тонко намекают, что если пойду по стопам папаши, повторю его путь до конца. А я не понимаю — все бумаги перерыл, но ничего противозаконного не нашел. Но не признаваться же в этом противнику. Просто соглашаюсь, не споря. Заверяю, что жить хочу долго и счастливо. На этом мы и расходимся. А у меня вопросов появляется еще больше, чем было. Но я даже рад этому визиту. По крайней мере, теперь ясно куда копать.

По делу Миры, наконец, наметился прогресс, но то, что я узнал, заставило лишь больше проникнуться сочувствием к Соколовой. После того, как она рассказала про нападение, мои люди раскопали, что тех троих правоохранительные органы так и не нашли. Точнее — не искали. Личности не были установлены, но вскоре после инцидента произошла чудовищная трагедия, в которой трое друзей из золотой молодежи заживо сгорели в машине. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. Особенно если учесть, что родители Мирославы оказались не просто небедными людьми. Ее отец в то время был один из криминальных авторитетов.  

Вот только один из тех ублюдков был сыном какой-то шишки. И, похоже, тот решил отомстить за парня. Потому что смерть родителей Мирославы вскоре после смерти парней не выглядит простым совпадением. Большая удача, что дочку тогда не задели. А потом и вовсе сбагрили к сводной тетке, да еще под другой фамилией. Вообще, история выходит темная. И со стопроцентной уверенностью сейчас мало что можно утверждать. После трагедии все деньги родителей, как и недвижимость, очень быстро перешли в чужие руки, и теперь ничего не доказать.

Сам не знаю, зачем лезу в это, но испытываю потребность хоть как-то облегчить участь своей девочки. Чем именно — не знаю. Но все равно упрямо продолжаю.

Раз в неделю заезжаю к кошке. Она по-прежнему держит дистанцию, хотя и ничем не выдает этого. Но я и не навязываюсь. Хотя, честно говоря, с каждым разом становится все сложнее. Хочется зацеловать, прижать, трахнуть. И она словно чувствует это. От персонального водителя рыжая фурия отказывается. Но я предлагаю каждый раз — понимаю же, что это не Казань, тут без тачки никуда. Правда, Соколова пока не сдается.

Надюша растет. Милая. Вообще-то к детям я всегда был равнодушен. А вот эта кроха зацепила. Сам не понимаю почему. Но чем дольше задерживаюсь у них в гостях, тем отчетливее понимаю, как не хочу уходить. И почему-то уверен, что озвучь я свое желание, Мира не прогонит. Позволит остаться, даже позволит взять ее, как захочу. Может, и сама придет ко мне. Несмотря на ее дистанциирование, иногда я все же успеваю заметить в ее глазах смятение. А порой и смущение.

После визита к ней мне снятся эротические сны. Да такие, что просыпаюсь с мокрыми трусами, как прыщавый подросток. Руслан постоянно зовет в клуб. И я сдаюсь раз на пятый. Просто чтобы вспомнить, каково это — быть живым. Согласные на все девахи, алкоголь и музыка. Все идет неплохо, пока одна блондинка не усаживается ко мне на колени, призывно облизывая губы. Член даже не дергается. Мне все равно. Вежливо ссаживаю барышню и уезжаю домой.

Кажется, для этих мероприятий я окончательно потерян. Мне требуется немало времени, чтобы принять сложное, но верное решение. Отпустить кошку окончательно. Если она откажется и попросит продолжить заезжать раз в неделю — я, как мазохист, стану это делать. Но я надеюсь, что этого не случится. Потому что это непросто.

Еще недавно я заливал отсутствие эмоций из-за смерти отца. А сейчас осознаю, что мне по-настоящему больно. От того, что рыжая принадлежит не мне. И никогда не будет. Я прекрасно вижу, насколько гармонична ее жизнь без меня, и от этого больнее.

Я хотел бы положить к ее ногам весь мир. Помочь и подставить плечо. Укрыть и защитить, если понадобится. Вот только ей ничего этого не надо. От меня.

Мирослава — самостоятельная маленькая женщина. С богатым внутренним миром, в который я ворвался в грязных сапогах и перетоптал все подряд. От меня у нее только грязь и смрад. И все, что мне остается — воспоминания о тех днях, когда мы были вместе. Но даже они у меня ненастоящие. Потому что она была со мной вынужденно. А я этим наслаждался.

Это какой-то извращенный сорт мазохизма воскрешать в памяти раз за разом все наши интимные моменты. Но у меня нет больше ничего. И я готов страдать ради того, чтобы вспомнить ее цвет глаз, вкус ее кожи, ее влажность…

Я готов изводить себя воспоминаниями. Но не готов смотреть на нее вживую. Не готов видеть, что рядом с ней будет кто-то другой. Это слишком. Это за гранью. От этого мне слишком больно. Потому что я, похоже, впервые влюбился. В ту, что сломал. В ту, что растоптал. В ту, что забралась мне под кожу.

Соколова реагирует на мое предложение странно: сначала кажется возмущенной, но потом словно вспоминает о чем-то и снова вежливо улыбается.

— Теперь уже по-настоящему отпускаю, — говорю на прощание. — И помни — у тебя нет хозяина. Ты не кукла. Ты самостоятельная, удивительная женщина, у которой все впереди.

Ее лицо вытягивается, а мне становится немного стыдно. Когда Морозов рассказал мне о ее словах на терапии, я не сразу осознал, насколько верно они отражали действительность на тот момент. Она пыталась сказать, донести, что слушается, что выполняет мои приказы. Я же думал, что она попросту боялась меня. И теперь, будучи уверен, что мы не увидимся, говорю ей то, что следовало сказать уже давно, но я никак не мог набраться смелости.

— Прощай, — оставляю легкий поцелуй на ее щеке и выхожу.

Надеюсь, у меня достаточно работы, чтобы забить голову ей.

Время идёт, и я всерьез задумываюсь продать дом отца. Но меня останавливают мысли о матери, которой сейчас уже плевать, и сентиментальные мысли о Мире. Пару раз я приезжаю, чтобы посидеть в той комнате, где впервые увидел ее.

Любаша до сих пор живет в доме и продолжает поддерживать порядок. Какая-то невероятная женщина. Но даже она сдает: под глазами темные круги, а во взгляде больше нет прежнего задора.

— Как дела, Дем? — спрашивает во время очередного визита. — Совсем себя не бережешь… — Она неодобрительно цокает. — Идем, покормлю тебя.

Послушно следую за ней. Сейчас кажется, что вот-вот спустится отец, и мы дружно пойдем завтракать. Вот только этого уже не будет.

Любаша старается, накрывая на стол, а я смотрю на ее суету и понимаю, что буду скучать именно по ней.

— Теть Люб, ты любила его? — спрашиваю ее.

Она застывает на месте, а глаза наполняются такой болью, что тут же начинаю жалеть, что спросил. Ну, дурак, честное слово.

— Я вас всех любила и люблю, — берет себя в руки домработница.

— Прости, — вздыхаю. — Просто…

— Ты ведь не из-за него такой? — ошеломляет меня своей проницательностью Любаша. Говорю же — уникальная женщина.

— Не из-за него, — соглашаюсь тут же.

К чему кривить душой перед, кажется, единственным родным человеком? Ведь я давно считаю ее членом семьи.

— Как ее зовут?

Она присаживается рядом.

— Мирослава.

Одно только имя заставляет меня улыбаться.

— Красивое имя, — одобряет женщина. — Когда познакомишь?

Но я лишь качаю головой. Как признаться в содеянном?

— Мы не вместе. И уже не будем.

— Что за упаднические настроения? — хмурится Любаша. — Демьян, которого я знаю, никогда не сдается.

— Я обидел ее, теть Люб, понимаешь? Очень сильно.

— Насколько сильно?

Молчу с минуту, а затем признаюсь.

— Жизнь сломал.

Она задумчиво водит пальцам по столу, обдумывая что-то.

— Жалеешь?

— Безумно.

— А Мирослава знает? — Отрицательно качаю головой.  — Так поговори с ней!

— Не могу. И не стану. Ей без меня лучше, понимаешь?

Любаша удивленно охает.

— Ты ли это, Демушка? — Непонимающе взираю на нее в ответ. — Я тебя, конечно, люблю, сорванец, но ведь ты же никогда не думал ни о ком, кроме себя. А сейчас вдруг волнуешься о том, что ей лучше без тебя.

— Старею, — усмехаюсь.

— Или любишь, — очень серьезно возражает она. — А если любишь — надо бороться за счастье.

— Если бы ты знала, — вздыхаю, — если бы ты только знала…

Люба треплет меня по плечу и уходит, оставляя наедине со своими мыслями. Бороться? За что? За возможность снова причинить ей боль? Увольте. Мне этого хватило с лихвой. Дурацкая любовь работает, как бумеранг. Больно ей, а подыхаю от этого я. Нет уж. Хватит с меня. Пора выкинуть это из головы.

Я заваливаю себя работой, командировками. Всем, чем угодно. Лишь бы заглушить ту боль, что проросла в каждую клеточку. Оказывается, любить — это больно. И я кричу, что не хочу! Не хочу любить! Не хочу помнить ее… Не хочу помнить нас…

Друзья перестают звонить и приглашать на тусовки. Я становлюсь похож на рака-отшельника. Но мне плевать. Я работаю без выходных, чтобы приходить домой и падать. А утром снова иду в офис, запрещая себе даже думать о ней.

***

Все решает странный случай. Один из договоров просрочили в бухгалтерии, и мне приходится самому везти его на подпись клиенту. На дворе конец февраля, но снега намело столько, что не везде можно пройти. И я решаю пробежать через парк, чтобы срезать расстояние. На одном из поворотов вижу даму с коляской, которая никак не сдвинется с места. Даже не задумываясь, подхожу и помогаю ей.

— Спасибо, — благодарит та, и тут ребенок разражается недовольным плачем.

Что-то в нем кажется знакомым. Оглядываю коляску — и правда. Такая же у Надюши кошкиной. Перевожу взгляд на ребенка и леденею. Она.

— Вы кто? — жестко спрашиваю у незнакомки, оглядывая ту с головы до ног.

— Что?

— Откуда у вас этот ребенок? — продолжаю допрос, оттесняя ее от коляски.

— Да что вы себе позволяете! — возмущается та. — Это дочь моей подруги! А ну-ка с дороги!

И эта бойкая дамочка начинает бить меня своей сумочкой, которая вроде только что висела на ручке коляски.

— Какой подруги? — рыкаю, попутно скручивая ей руки.

— Мирославы!

Застываю и впиваюсь взглядом в нее.

— Соколовой?

— Соколовой. А вы, похоже, Демьян, — вдруг расплывается в хищной улыбке она.

Вглядываюсь в незнакомку, та спокойно смотрит в ответ. Темные волосы, правильные черты лица и очень внимательный взгляд. Ощущение, что я оказываюсь под микроскопом.

— Он самый, — отвечаю растерянно, отпуская руки. — А Мира где?

— Да в институт поехала. А меня Марта зовут. Я ей помогаю с Наденькой.

Чувствую себя последним идиотом. Но что поделать? Едва только в голове зародилась мысль, что дочку украли, перестал мыслить трезво.

— Ясно.

— Не хотите погулять с нами? — неожиданно предлагает она.

— Я?

— Ну да. Вы вроде ее друг? — и смотрит опять так пристально, что даже я, бывалый бизнесмен, теряюсь.

— Ага. А Мира она… надолго?

— К вечеру вернется. У нее зачет, кажется.

— Так сессия вроде закончилась.

— Она же перевелась на заочное. А там свои порядки.

Мы гуляем почти два часа. Марта оказывается очень приятной собеседницей. Мы разговариваем о чем угодно: о погоде, об успехах Надюши, о валютном рынке. Но только не о Соколовой. И я безумно боюсь, что начнем.

Напрочь забываю о договоре. Да мне и плевать. Оказывается я смерть как соскучился по крошке, хотя она почти вся закутана в одеяло, мне достаточно просто смотреть.

Я провожаю их до подъезда, зная, что с коляской обязательно поможет консьерж. И напоследок все же не сдерживаюсь.

— Марта, а как часто вы гуляете с Надюшей?

— Раз в неделю точно. 152e1bc

— И всегда в том парке?

— Ну да.

— Вы не против, если я иногда буду составлять вам компанию?

Женщина хитро ухмыляется и кивает.

— И Мирославе не говорить?

— Вы очень умны, — подтверждаю ее догадку.

— Хорошо, — соглашается няня, и у меня разливается тепло в груди.

Теперь в моей жизни появляются яркие пятна, способные разнообразить беспробудные рабочие будни.