Глава 11

Восемь месяцев спустя

Олеся

— Явилась! Еще и с утра пораньше! — ворчливо встречает меня Аделаида Степановна.

Я пропускаю «наезд», пру в палату, как танк, и уже с порога фиксирую отдышку и синюшный цвет лица. Без прически и привычного макияжа, в простом цветастом халате и резиновых сланцах моя любимая Адушка выглядит больной и постаревшей на десяток лет.

— Почти обед, Аделаида Степановна. — Внутри все трепыхается от беспокойства, но удержав на лице спокойную улыбку, я прохожу к тумбочке. Открыв дверцу, смотрю на пустые полки, но никак не комментирую. Чему удивляться? Кроме меня, у Адушки никого нет. Могла бы с соседями наладить общение, но характер уж больно склочный. Само собой, не от хорошей жизни.

Тяжело вздохнув, я выкладываю из сумки бутылку минералки, постное печенье и разрешенные фрукты.

— А ну-ка убирай обратно! — ругается Адушка. — Не надо мне ничего. Ишь чего выдумала.

— Не командуйте. Вы не у себя дома, — строго осаживаю старушку. — Почему мне не позвонили? Я чуть с ума не сошла! Прибежала с утра, а вас нет. Спасибо Марфе Петровне, подсказала, где искать!

— А Машке бы язык выдрать. Мелет вечно, как помелом.

— Она о вас тревожится, — с укоризной качаю головой и переключаюсь на более насущные темы. — Я с врачом говорила, обещал, что через неделю вы будете дома.

— Только обещать и умеют, — бубнит под нос Аделаида. — К ним только попади, потом разве что вперед ногами…

— Что вы такое говорите! Нам через две недели день рождения ваш отмечать. Я торт испеку по собственному рецепту, на прогулку сходим в парк, в вашу любимую кондитерскую заглянем, — подскочив к капельнице, проверяю наличие препарата, затем заглядываю в мусорное ведро, чтобы убедиться, что вводимое лекарство соответствует листу назначений. Как говорится: доверяй, но проверяй. И про торт я чуток слукавила. Кулинар из меня никакой. Кравцов может подтвердить. Он мне уже неделю пересоленные и подгоревшие кексы вспоминает.

— Не суетись, Леся. Лучше сядь поближе, — сухим голосом просит Адушка, указав взглядом на стул. — А то у меня от тебя в глазах мельтешит.

Я послушно сажусь, с тяжёлом сердцем глядя на торчащую из ее вены иглу. Адушка взволнованно шевелит узловатыми пальцами, сгребая больничный пододеяльник.

— Это ты мне отдельную палату выбила? — смотрит на меня с упреком.

Я отвожу взгляд и киваю. Врать бессмысленно, она меня насквозь видит.

— Зачем? Вдруг кому-то нужнее? Я пока помирать не собираюсь. Подумаешь, давление подскочило.

— Вы слишком легкомысленно относитесь к своему здоровью. Себя нужно беречь и лелеять, — серьезным тоном отчитываю женщину, годящуюся мне в прабабушки.

— Еще добавь — в вашем-то древнем возрасте.

— У вас прекрасный возраст, — тепло улыбаюсь я, накрывая худую морщинистую кисть.

— Ох, и лиса ты, Олеся, — сокрушенно вздыхает Адушка и добавляет потеплевшим голосом: — Спасибо, что не забываешь сварливую старуху, — это звучит так искреннее, что меня пробирает до глубины души, на глаза наворачиваются слезы, но я не отворачиваюсь, чтобы скрыть их. Пусть Адушка видит, что есть рядом с ней человек, которому не все равно, которому она дорога. — Ты слишком добрая, девонька. Доверчивая. Душа нараспашку, сердце болит за каждого.

— А я по-другому не умею, — вымученно улыбаюсь, смахивая влагу с глаз. — Да и не хочу. Мне нравится заботиться о других. Чувствовать себя нужной. Это наполняет мою жизнь смыслом.

— Для молодой женщины смысл должен быть в семье и детях, — вразумляет меня Аделаида Степановна, и я ощущаю, как знакомый ненавистный холод сдавливает грудную клетку, мышцы лица немеют, горло сжимает спазм… — Что такое, милая? Мне можешь сказать, — безошибочно считав мое состояние, с тревогой спрашивает Адушка. — Ты же не из этих противниц детей… Как их там? Новомодным словом каким-то обзывают.

— Чайлдфри? — подсказываю я. Старушка кивает, всем видом демонстрируя свое неприятие. — К этой субкультуре я отношусь ровно. Выбор каждого решать для себя, хочет он иметь детей или нет. Хуже, когда нет никакого выбора, — последнюю фразу произношу шепотом.

Адушка хмурится, рассматривая меня с настороженным выражением лица. Долго смотрит. Потом поджимает губы, но ничего не говорит. Мы встречаемся взглядами, понимая друг друга без слов, и на этот раз глаза Аделаиды Степановны подозрительно блестят.

— Никогда не теряй надежды, девонька, — тихо говорит она, ободряюще сжимая мои пальцы, и, резко изменившись в лице, расплывается в хитрой любопытной улыбке. — Как твой лягушатник? Вернулся? Или все еще своему старику памперсы меняет?

— Ох… — только и вырывается у меня.

— Чего охаешь? — грозит мне пальцем Ада. — Я, между прочим, хочу дожить до дня, когда ты мое счастливое платье выгуляешь.

— Давайте я его на ваш день рождения надену? — предлагаю я.

— Еще чего выдумала! — фыркает старушка. — Я тебе вот что скажу, Леся. Если до сих пор не определилась, для кого счастливое платье надеть, значит нужный человек еще не появился.

— Может быть, он просто еще не вернулся, — пожимаю плечами. Говорю и сама себе не верю, потому что думаю в этот момент не о Викторе, а совсем о другом.

— А ты сама-то хочешь, чтобы твой француз вернулся? — проницательно интересуется Адушка.

Как ей удается так легко читать меня? Опыт? Мудрость? Или я совершенно не умею скрывать эмоции?

— Не знаю, — признаюсь как на духу. — Виктор через восемь дней прилетит, и мы разберемся, кто чего хочет.

— Разберетесь, не сомневаюсь, — важно кивает Аделаида Степановна. — Но сердце-то ты уже другому отдала.

Я резко вскидываю голову, изумленно уставившись на старушку. Откуда она… Я же ей ни полсловечка про Кравцова не говорила.

— Что смотришь? — спрашивает Адушка, загадочно улыбаясь. — Думаешь, я слепая? Жизнь хоть и длинную прожила, но плохим зрением не страдаю. Глаза у тебя горят, девка, и сама вся сияешь. Но боишься чего-то. Будто не уверена в нем или в себе. Женатый, что ль?

— Нет, — тряхнув головой, выжимаю из себя улыбку. — Разные мы. Не получится у нас ничего.

— Это кто сказал? — грозным тоном уточняет Аделаида Степановна.

— Сама чувствую, — тоскливо отвечаю я. — Наши отношения — явление временное. Он тоже скоро уедет, а я останусь.

— А если с собой позовет?

— Не позовет, — утверждаю с горькой уверенностью. — И так лучше будет.

— Ты за других не решай, Леся. Мало ли чего тебе твои бабские дурные чувства нашептывают. Ишь ты, какая трусиха. Еще ничего не случилось, а ты уже сдалась и лапки сложила. За любовь бороться надо.

— Я его не люблю, — горячо отрицаю, но быстро сдуваюсь под проницательным Адушкиным взглядом.

— Не любишь? — недоверчиво переспрашивает старушка. Подавленно киваю, хлюпая носом.

— Почти…

— Почти? Это что за понятие такое?

— Не рвите мне душу, Аделаида Степановна. И так тяжело, — прошу в сердцах. — Ему совсем другая девушка нужна. Я это трезвым умом понимаю, а с чувствами справлюсь как-нибудь.

— Ну и дите ты еще, Олеська, — выдыхает Адушка и, пощадив меня, переключается на другую тему: — Как с учебой дела? Успеваешь экзамены сдавать?

В больнице я провожу еще чуть больше часа, беседуя с Адушкой на самые разные темы, кроме чувств и отношений. Аделаида Степановна спроваживает меня сама, заверив, что будет усердно лечиться и выполнять все рекомендации врачей. Ее оптимизм оказывается заразительным, и я быстро сдаюсь. К тому же у меня по плану последняя репетиция перед большим благотворительным концертом в доме ветеранов на Олимпийском. Участвовать будут многие школы, лицеи и высшие учебные заведения. От нашего университета выступят целых два творческих коллектива. Хореографический и смешанный. Я во втором. Буду читать со сцены стихи, посвященные военным подвигам и мужеству героев Отечества и тем, кто ждал и поддерживал в тылу. Слова настолько проникновенные, мощные, глубокие, трогающие за живое, что невозможно сдержать слез. Как только начинаю читать, сразу думаю об Адушке и ее тяжелой женской доле, о погибших мужьях и потерянной любви. Хотя напрямую она никогда не рассказывала о войне, иногда я замечаю в ее глазах ту же горечь скорби, тягостных воспоминаний и страшной боли, что видела на лицах ветеранов, для которых мне не единожды приходилось выступать.

Взглянув на часы, прибавляю шаг, направляясь к припаркованной на больничной стоянке машине. Если поспешу, то успею забежать домой, перекусить, переодеться и приготовить ужин на скорую руку… если будет из чего. Посещение магазина в мои временные рамки при всем желании не вписывается. Значит, буду колдовать и химичить, иначе Саша меня выгонит, не дождавшись своего перевода. Еще бы вспомнить рецепт каши из топора и не повторить ненароком косяк с кексами.

Шутки-шутками, а ситуация аховая. К гражданскому браку я оказалась катастрофически не готова. Уборкой заниматься не успеваю, готовлю плохо и редко, даже стиральную машинку выгрузить периодически забываю. С сексом тоже не очень складывается в последнее время, а точнее с Нового года. Лучше бы я не ездила отмечать его за город с Сашкиной компанией. Ничего хорошего из этого не вышло. Воочию убедилась, что такие, как Кравцов, не меняются, а могла бы и дальше оставаться в блаженном неведении. Какой дурак сказал, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь?

В трех километрах от дома, как назло, застреваю в пробке. Чтобы убить время и успокоить нервы, набираю маме. Она отвечает быстро, словно дежурила у телефона и ждала моего звонка.

— Привет, мам. Что у вас нового? — спрашиваю дежурным тоном.

— Все по-старому. Олесь…, — в трубке повисает напряженная пауза, и я начинаю жалеть о своем порыве убить время, поболтав с мамой. — Мы с отцом вчера вечером проезжали мимо твоего общежития, решили навестить, раз уж рядом…

Черт. Черт. Чеееерт. Закрываю глаза и считаю до пяти. Сердце грохочет так, что больно дышать.

— У меня была поздняя репетиция, — слышу свой скрипучий голос.

Врать родителям я начала только после встречи с Кравцовым. Это невыносимо и тяжело, но, к сожалению, иначе нельзя. Если они узнают, обязательно захотят вмешаться. Само собой, из лучших побуждений. Начнутся долгие разговоры по душам, выяснение планов Саши на будущее и попытки нас поженить. Ни ему, ни мне это не нужно. Наш роман неизбежно движется к финалу, и мы оба понимаем, что совместного будущего у нас нет. Я просто хочу использовать оставшееся время по максимуму, без навязанной Кравцову ответственности и чувства вины. Не собираюсь я ни для кого быть обузой и ярмом на шее.

Никто ничего не должен знать.

Точка.

— Варя нам сказала про репетицию, и мы были готовы подождать.

— Я закончила очень поздно…

— Мы ждали в машине до десяти вечера, — перебивает мама. — А потом папа решил поговорить с консьержкой.

— Вы могли мне позвонить…

— Мы хотели сделать сюрприз. Ты стала редко нас навещать, все время куда-то спешишь, не остаешься на ночь, — перечисляет мать, и я понятия не имею, что придумать в ответ, как усыпить их бдительность. — Почему ты не сказала, что съехала из общежития?

— Боялась, что вы будете волноваться, — выдаю единственное, что приходит в голову, и почти не вру.

— Олеся, мы с папой волнуемся, когда не понимаем, что с тобой происходит. Ты обещала, что познакомишь нас со своим молодым человеком, когда он вернется из Парижа, — с упреком напоминает мама. — Если он не готов, может, тогда не стоило начинать жить вместе?

Они решили, что я живу с Виком? Боже, это какое-то безумие. Что за дурацкий день?

— Мам, мы подумали, что сначала нужно попробовать…

— Что попробовать? — она снова не дает мне договорить. — Я всегда считала, что ты у меня девочка разумная и ответственная.

— Мам…

— И знаешь себе цену.

— Мам…

— Я не против отношений до брака, но начинать строить семью с сожительства, тайком от родителей…

— Мама! — повышаю голос, чтобы она меня, наконец, услышала. — Мы собирались сказать.

— Когда? — строго уточняет мама.

— Восьмого марта, — сочиняю на ходу. — Представь себе, тоже хотели сделать сюрприз!

В динамике повисает многозначительная тишина, а я удручённо думаю, как буду выпутываться из всей этой паутины лжи. До восьмого марта всего три недели. В крайнем случае, скажу, что у меня роман с женатым мужчиной, который снимает мне квартиру, и это объяснит, почему я не хочу его им представлять.

— В следующую субботу, — категорично заявляет мама. — У отца день рождения. Вот и отметим все вместе. Ждем вас к трем часам. Не опаздывайте, пожалуйста.

— На даче или в городе? — озвучиваю вопрос упавшим голосом.

— На даче. Отец баню натопит, семгу на гриле приготовит.

— Хорошо…

— Не слышу энтузиазма в голосе. У тебя точно все хорошо?

А ты и не спрашивала, хорошо ли у меня, мам.

— Отлично, жду с нетерпением встречи, — говорю вслух.

— Олеся, пожалуйста, больше никаких сюрпризов, — смягчившись, отвечает мама. — Мы с отцом места себе не находим, когда ты что-то от нас скрываешь. Сама понимаешь, какие сразу мысли лезут в голову.

— Извини, мамуль.

— Извиняю, — слышу в ее голосе улыбку и облегченно выдыхаю. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше всех.

— Слава богу. Помнишь, что в мае обследование?

— Помню, мам, — глухо отзываюсь я.

— А Виктора предупредила?

Черный внедорожник впереди начинает наконец-то двигаться, спасая меня от очередной неминуемой порции лжи.

— Прости, мамуль, надо ехать. Созвонимся на днях. — быстро попрощавшись, я сбрасываю вызов.

Бессмысленно пытаться объяснить… Они не поймут. Никто не поймет. Пока не окажется на моем месте, а я свое место худшему врагу не пожелаю.

В квартиру Кравцова я захожу абсолютно разбитая и придавленная грузом непреодолимых обстоятельств. Вот уж не думала, что когда-нибудь окажусь в безвыходной ситуации, в которую загнала себя сама. Своим же враньем. Мне тошно от мысли, что однажды все узнают, какая я трусиха.

Сделав себе кофе, сажусь за столик в гостиной зоне. Пью большими глотками, не чувствуя ни вкуса, ни аромата, и даже не морщусь, неосторожно ошпарив язык. Задерживаю взгляд на разваленных на столе книгах. Полночи зубрила, готовилась к зачету, потом вырубилась на диване. Утром проспала и ускакала в универ, не прибрав за собой. Зачет, слава богу, сдала. Не зря мучилась.

Внезапно ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу позвонить Саше, просто так, без повода, услышать его низкий, немного раздражённый голос, спросить думает ли он обо мне, когда на душе тошно, и заодно убедиться, что мы все еще есть друг у друга. Несколько минут я колеблюсь, неотрывно гипнотизируя взглядом свой телефон, и решительно отбрасываю навязчивую мысль. Кравцов говорил, что у него сегодня серьёзная операция, которая продлится несколько часов. Он там чью-то жизнь сейчас спасает, а я со своей ерундой.

Мобильник вдруг оживает сам. Сердце подскакивает в груди, на губах расцветает счастливая улыбка, и мир снова обретает яркие оттенки, перестав быть удушливо-серым и тоскливым. Я чувствую себя легкой-легкой, словно бабочка, сотканная из цветочной пыльцы, и воздушной, как мыльные пузырьки…

— Здравствуй, Алесия. Я в Москве, — произносит совсем не тот голос, который я ожидала услышать.

— Привет, Вик, — не слышу собственного голоса. В ушах стоит треск лопающихся пузырьков и отчаянное трепыхание сломанных крылышек. Всего секунда до стремительного падения, но я не забуду это мгновенное ощущение невесомого парения. И вряд ли захочу когда-нибудь повторить… без дополнительной страховки.

— Ты слышала, что я сказал?

— Ты в Москве, — повторяю онемевшими губами.

Провожу ладонью по лицу и, не глядя под ноги, иду на балкон. Нас никто сейчас не услышит, но моему мозгу срочно нужен кислород, иначе я попросту свихнусь.

— Я прилетел раньше на неделю, а тебе все равно?

Виктор, кажется, тоже в шоке от моей реакции. Прости, Вик, я так долго тебя любила, что не заметила, когда это чувство превратилось в привычку, переболело, перегорело и остыло. Может быть, это была совсем не любовь, а какое-то другое чувство, которому еще не придумали определение?

— Я рада, что ты вернулся, — звучит почти искренне. Это не совсем ложь и не совсем правда. Где-то между. — Почему не предупредил?

— Хотел удивить, — с обидой отвечает Вик.

— Ты и удивил. Просто день сегодня суматошный. С утра не задался. Как ты долетел?

— Ужасно, — Вик заметно расслабляется и начинает жаловаться на отвратительный сервис, нерасторопных стюардесс, задержку багажа и московские пробки… — Два часа добирался до дома. Таксист еще попался душный, всю дорогу нес какой-то бред. Какие у тебя планы на вечер?

— Репетиция в доме ветеранов. Я тебе говорила, — напоминаю я, но он, конечно же, забыл. Впрочем, забывчивостью страдает не только Вик. Кравцов вообще через слово меня слушает.

— Я приеду. Это на Олимпийском?

— Да, но приезжать не надо. Ты будешь меня отвлекать.

— Тогда встречу после. Во сколько ты заканчиваешь?

— Не знаю. Будем репетировать до идеального результата.

— Наберешь меня, как освободишься? — настаивает Вик, упорно не понимая моих намеков или намеренно не желая понимать.

— Будет очень поздно, а ты устал с дороги, — не оставляю надежды, что до него все-таки дойдет.

— Для тебя у меня силы есть всегда.

— Вик…

— Что — Вик? — он резко повышает голос. — Нам нужно поговорить. Глаза в глаза. Или ты так не считаешь?

— Не сегодня, — отрезаю бескомпромиссным тоном. — Ты давишь. Слишком сильно давишь.

— Зачем тянуть?

— Я не скажу ничего нового, Вик, — устало бормочу я, и он предсказуемо бесится:

— Леа, я хочу видеть твое лицо! Понимаешь ты это или нет?

— Понимаю, но это ничего не изменит.

— Я уверен в обратном, — настаивает Виктор.

— Мы увидимся в фонде. Ты же будешь в понедельник на собрании?

— Это долго, Алесия, — цедит сквозь зубы.

— Другого варианта нет. Если продолжишь настаивать и названивать мне до понедельника, буду вынуждена снова отправить твой номер в блок, — с нажимом говорю я, закрывая вопрос как минимум до начала следующей недели.

— Значит, в понедельник, — сдается Вик.

— Как дедушка пережил твой отъезд?

— Нормально. Правнуков требует. Я ему обещал, что через год с женой приеду. Полетишь со мной?

— Виктор, прекрати! — я начинаю закипать.

— Скажи, ты все еще с ним? — подчеркнутый холод в его голосе пробирает меня до дрожи. — Вопрос простой. Да или нет.

— Да.

— Все серьезно?

— Это не твое дело, — огрызаюсь я.

— Значит, нет, — обрадованно заключает Виктор. — Увидимся в понедельник, Леа.

Кравцов

— Ты в порядке? — пятый раз за два часа, что мы торчим в баре напротив моего дома, спрашивает Олег Богданов. Мы оба уже слегка набрались, и, возможно, он просто запамятовал, что я четырежды отвечал: «нормально». Либо не поверил. На самом деле, мое состояние далеко от нормы, и выпитая бутылка коньяка отвлечься и забыться не помогла.

— У каждого хирурга есть свое кладбище, — покручивая стакан с янтарным напитком, бросаю избитую фразу. — Но я надеялся, что мое появится позже, — добавляю, прежде чем опрокинуть в себя очередную порцию алкоголя.

— Ты уже полгода самостоятельно оперируешь, — напоминает Олег. — Успешно оперируешь. Маковецкий пророчит тебе успешную карьеру, а он просто так словами не раскидывается.

— В курсе, — киваю, разливая остатки из бутылки. — Я сделал все, что от меня зависело.

— Вот именно, — подхватывает Богданов. — Врачи не Боги, Саш. Пациенты иногда уходят, каким бы гениальным не был хирург.

— Давай о чем-нибудь другом поговорим, — нахмурившись, прошу я.

Ни к чему снова и снова мусолить морально тяжелую для меня тему. Без сомнений, я это переживу. Впереди выходные. Надо провести их так, чтобы не осталось времени на внутренние загоны. Уговорю Веснушку поехать со мной в Завидное. Побудем вдвоем на природе, погуляем, попьем вина и потрахаемся от души. В понедельник явлюсь на работу, как новенький.

— Как мать? — Олег опять задает не самый удачный вопрос. Я морщусь, словно съел кружок лимона.

— Супер, — отзываюсь с едкой иронией. — Говорит, что у них с отцом второй медовый месяц. Вся цветет и пахнет.

— А Юлька смирилась? Больше не лезет к Сергею Давыдовичу? — развивает тему Богданов.

— Тест ДНК поставил точку в их бурном романе, — произношу с сарказмом. — Отец тот еще мудак, но не лох. Может, теперь начнет думать той головой, что на плечах, а не той, что в штанах.

— Ладно хоть не женился, — качнув головой, рассуждает Олег.

— Плохо, что развестись не успел, — подытоживаю я. Богданов удивленно поднимает бровь.

— Ты не рад, что предки сошлись?

— Горбатого только могила исправит, — ухмыляюсь с презрением. — Накосячил, обосрался, пару месяцев походит тише воды, ниже травы, а потом обнаглеет и все по накатанной. Мать будет терпеть и выть в подушку, а он молоденьких шлюх втихаря пачками трахать. Мы это сто раз проходили, Олег. Чуда не случится.

— Ты с отцом сейчас вообще не пересекаешься? — осторожно интересуется Богданов.

— Неа, — отвечаю, накалывая на вилку кусок сыра. — Домой больше ни ногой. Пусть живут как хотят. С матерью общаюсь, но постольку-поскольку. Не могу ее понять. Разговаривать больше не о чем. Я столько времени и нервов потратил на адвоката, не говоря уже о деньгах. Больше не сунусь.

— А кто отец ребенка? — любопытствует Олег.

— Хер его знает. Вроде мать говорила, что Юлькин фитнес-инструктор. Совет да любовь новой семье.

— Мдаа, обломалась телочка. А она ничего такая. У бати твоего вкус есть.

— Вкус есть, а мозгов нет, — мрачно отрезаю я. — Маринка как? Не залетела еще?

— Бл*ь, только ты не начинай, а? — раздражается Богданов. — Какие нам сейчас дети? У нас переезд на носу. Вот обживёмся в Питере год-другой и подумаем о детях. Ты Олеське сказал?

— Так, вскользь. Особо не обсуждали, — потянувшись за стаканом, рассеянно отвечаю я. — Она, как всегда, на своей волне. Слушает вполуха, а потом спорит до посинения, что я ничего ей не говорил.

— Три месяца осталось до переезда. Предупреди девчонку. Она, может, надеется на что-то, планы на будущее строит, а ты в Питер валить собираешься. Странные вы какие-то.

— Какие есть, — усмехнувшись, отзываюсь я. — Не парься, мы сами разрулим. Планов Олеся на меня никаких не имеет — это сто процентов. Не удивлюсь, что она мое отсутствие только через неделю заметит.

— Да, ладно, — недоверчиво отмахивается Богданов. — Не чеши мне тут. Это первая девчонка, с которой ты решился жить вместе. Не просто же так.

— У меня может и не просто, а у нее на первом месте спасение всех несчастных и угнетённых. Брошенные котята, одинокие старушки, благотворительные сборы, утренники, концерты. Квартира до потолка коробками с гуманитарной помощью завалена, на прошлой неделе Леська хромую дворнягу домой притащила. На три дня, правда, но псиной до сих пор воняет. Спорить с Олесей — дохлый номер. Упертая, пи*дец, — выдаю как на духу.

Выпитый коньяк развязывает язык. Обычно о личном предпочитаю молчать, а тут прорвало. Как-то все разом навалилось. Мать со своей дуростью и бесхребетностью, Олеся с бурной деятельностью и за*бами. Еще и операция сегодня неудачно прошла… Хотел с Веснушкой вечер провести, а она целый день трубку не берет, сообщения игнорит, домой приехал — ее нет. В спальне черт ногу сломит, в холодильнике мышь повесилась, интернет отключили за неуплату, минибар пустой, в раковине гора посуды, на столе брошенные учебники и конспекты. У меня такого бедлама никогда еще не было.

Да, мы оба живем по бешенному графику, но, блин, она же девушка. Должна уют создавать, о мужчине своем заботиться, прибираться, готовить, а не только ноги раздвигать, что, кстати, тоже случается не так часто, как хотелось бы.

Иначе я нашу совместную жизнь представлял… Все через заднее место. Пересекаемся дома три-четыре раза в неделю, а в остальное время каждый занят своими делами. Родители так и не в курсе, что мы вместе. Олеся категорически против ставить их в известность. Объяснять свой заскок упорно не хочет, а выводы напрашиваются сами собой. Может, Леся переехала ко мне, чтобы в общаге не жить, а не из-за внезапно возникших пламенных чувств?

В общем, пришлось мне срочно Олега вызванивать, от законной супруги отрывать. Он, правда, не в обиде. Настрой боевой, гулять до закрытия.

— А мне твоя Олеська нравится, — неожиданно заявляет Богданов. — И брательнику — тоже. Уедешь, Макс не растеряется.

— Обломается. Он не в ее вкусе, — уверенно ухмыляюсь я.

— Она про тебя то же самое говорила, — парирует Олег.

— Кому? — озадаченно смотрю на друга.

— Маринке с Янкой втирала, что у нее парень есть, а у тебя ноль шансов, — сообщает Богданов, жестом подзывая официанта.

— Херня полная, не было у Олеси никого. Сказочница она.

— Ну-ну, — скептически хмыкает Олег, и меня почему-то это дико злит.

— Слушай, ты за женой своей присматривай получше, а мы с Олесей сами разберемся.

— Я-то присматриваю, — в глазах Богданова появляется нехорошее выражение. — И мне ни хера не нравится, что она тебе пишет постоянно. Ты бы ей по-дружески намекнул, что не стоит этого делать.

— Ты ревнуешь, что ли? — излишне бурно удивляюсь я. — Е*анулся совсем? Маринка со всеми так общается.

— Ладно, забыли, — смерив меня тяжелым взглядом, Олег переключается на подоспевшего официанта.

Пока он заказывает вторую бутылку официанту и дополнительную порцию шашлыка, я задумчиво пялюсь по сторонам. Вечер пятницы, шумно, музыка гремит громче, чем обычно, столиков пустых почти нет. Одни заливают алкоголем недельный стресс, другие что-то отмечают, третьи ищут компанию на ночь.

Взгляд случайно падает на смутно знакомую брюнетку за барной стойкой. Длинные ноги в телесном капроне, высоченные каблуки, обтягивающее кричаще-красное платье с глубоким вырезом на объемной груди. Судя по яркому образу, брюнетка как раз из третьей категории. Молодая, стройная, красивая, одинокая, с коктейлем в руках и боевым раскрасом на лице.

Почувствовав мое внимание, девушка поворачивает голову и смотрит с откровенным интересом, детально изучая ту часть меня, что доступна с ее ракурса.

— Телка секси. Но не советую рисковать, Кравцов. Спалишься, — заметив обмен взглядами между мной и девушкой на барном стуле, предостерегает Богданов. Словно я сам не понимаю, что для съема место неподходящее. — Хотя… — задумчиво тянет он. — Ты, в отличие от меня, не женат. Почему бы нет.

Уголки алых губ брюнетки приподнимаются в приветливой улыбке. Я отвечаю ей коротким кивком. Чисто из вежливости, а не потому что меня воодушевили слова Олега. Девушка грациозно соскальзывает со стула и походкой от бедра направляется к нам. Мы с Богдановым оба залипаем, уставившись на приближающуюся сексуальную кошечку. Тело у нее офигенное. Широкие бедра, ноги от ушей, тонкая талия, грудь моего любимого размера. Глаза темные, бл*дские, с густо накрашенными ресницами, губы чуток подкачаны, но без перебора.

— Привет, мальчики. Можно к вам? — без тени смущения атакует нас брюнетка.

Олег активно кивает, расплываясь в довольной улыбке, и выдвигает для красотки свободный стул. Она садится как раз в тот момент, когда к нашему столику подходит официант с заказом. Откинувшись на спинку, девушка выпячивает грудь, проводит пальцами по длинным иссиня-черным волосам, оценивающе смотрит на Богданова, замечает обручальное кольцо и переключается на меня.

— Я Майя.

— Олег, — первым представляется друг. — Приятно познакомиться, Майя. У тебя красивое имя.

— У меня все красивое, — флиртует она. — Можно еще один бокал? — обращается к официанту, нырнувшему взглядом в ложбинку между упругими сиськами. Пока тот убегает выполнять пожелание дамы, брюнетка одаривает меня соблазнительной улыбкой. — А тебя я знаю, — заявляет Майя, хитро щуря выразительные глаза. Удивленно вскидываю бровь. Я определённо ее раньше видел, но хоть убей не помню где. — Саша. Да?

— Да, — немного теряюсь я. — Мы знакомы?

— Нет, не знакомы, — загадочным приятным голосом отвечает девушка. — Мы соседи. Я живу в третьем подъезде.

— Серьёзно? На каком этаже? — уточняю, все еще не веря в такие совпадения.

— У нас балконы через перегородку, — она улыбается шире. — Ты много куришь, Саша.

— Работа нервная, — отшучиваюсь я.

— Ты врач, хирург, недавно купил черный «Хендай Грета», — снова поражает она меня своей осведомлённостью. Олег удивленно присвистывает, прислушиваясь к нашему диалогу. — Твоя подружка — студентка и волонтер, ездит на подержанном «Киа Рио». Ее зовут Олеся, но ты иногда называешь ее Веснушка. Она странно одевается, часто разговаривает на балконе с каким-то Виктором и иногда не ночует дома.

— Ни хрена себе, — выдыхает Олег.

— Слушай… — начинаю заводиться я. Терпеть не могу бабские сплетни и домыслы, и слушать их от первой встречной не намерен.

— Можно я пожалуюсь? — бесцеремонно перебивает меня Майя.

— На кого? — раздраженно переспрашиваю я.

— На вас с Веснушкой. Вы громко и долго трахаетесь, а я потом уснуть не могу. Завидую просто жуть. Как у нее хватает сил на какого-то Виктора?

— Ты больная? — откровенно хамлю я. Олег пихает меня локтем.

— Майя шутит, — пытается утихомирить меня друг.

— Конечно шучу, — подтверждает брюнетка, улыбаясь от уха от уха. — Не обращайте на меня внимания. Я со своим парнем разошлась недавно, и чужое счастье меня ужас как бесит. — Официант тем временем ставит перед ней чистый бокал и разливает коньяк. — Выпьем за знакомство? — Предлагает Майя.

— И за твоего бывшего олуха, — добавляет Богданов. — Такую красавицу про*бал.

— На хер его, — фыркает девушка. — Лучше просто за знакомство, — она поднимает стакан.

Мы дружно чокаемся, пьем до дна. Майя не отстает и не закусывает. Отказывается смотреть меню, когда Олег предлагает заказать что-то на ее вкус.

— В моей диете есть место только крепким напиткам, — открыто и искренне смеется девушка. — Что отмечаете?

— Просто решили посидеть, поговорить, — отвечает за двоих Богданов.

— Понятно, — удовлетворенно кивает она. — Я вам не мешаю?

— Нет, — говорю я. — Чем занимаешься, Майя? Учишься? Работаешь?

— Офисный планктон, — морщится брюнетка. — Закончила психфак, но тружусь в отделе кадров. В Москву приехала шесть лет назад из маленького городка, название которого вам ничего не скажет. Квартиру снимаю. Мечтаю выйти замуж за москвича с жилплощадью и стабильным доходом, — честно озвучивает она свои жизненные приоритеты.

— Эх, жаль я женат, — шутит Олег. — А вот его можешь смело рассматривать как кандидата. Москвич, хирург, не женат, доход стабильный…

— Квартира съёмная, — добавляю со смешком.

— И девушка есть, — произносит Майя, с туманной улыбкой глядя мне в глаза. — Я красивее, — заявляет без капли смущения.

— Смело, — отзываюсь я, изучающе рассматривая брюнетку. — Но я считаю, что обсуждать внешность моей девушки за ее спиной не очень красиво с твоей стороны.

— Извини за прямолинейность. Водится за мной такой грешок, — миролюбиво говорит Майя.

— Люблю уверенных в себе женщин, — встревает Богданов. — Давайте еще выпьем?

— Наливай, — согласно кивает брюнетка, двигая к нему пустой бокал.

После второй порции разговор плавно перетекает в безобидное русло. Градус моего раздражения понижается по мере убывания алкоголя в бутылке. Майя флиртует, шутит, смеется, болтает о всякой легкомысленной ерунде. Олег всячески ее в этом поддерживает. Я почти не участвую в беседе, но при этом постоянно ощущаю на себе заинтересованный взгляд красивой соседки, многозначительные жесты и улыбки красноречиво намекают на то, что она не прочь продолжить знакомство в более интимной обстановке. Когда через час Олег вызывает себе такси, я тоже начинаю собираться, но Майя уговаривает меня посидеть еще. Мы выходим покурить и заодно проводить Богданова, а потом возвращаемся в бар, заказываем по коктейлю, говорим ни о чем, обмениваемся долгими откровенными взглядами.

Столики постепенно пустеют, музыка становится тише. Я пьяный вхлам, а Майя красивая, сексуальная и доступная. С ней легко, просто и понятно, никаких заморочек и подводных камней. Год назад я бы без сомнений поднялся в ее квартирую и остался до утра. Нам бы понравилось. Я уверен. У меня чутье на горячих баб, даже если у них в головах пляшут толпища тараканов, как у Веснушки.

— О чем задумался? — тронув меня за плечо, интересуется Майя. Ее глаза оказываются неожиданно близко. Зрачки такие темные и большие, что я вижу в них собственное пьяное отражение. Если бы она хоть раз отлучилась в туалет, я мог бы заподозрить ее в употреблении запрещенных веществ.

— Думаю, что нам пора закругляться, — отстранившись, говорю я и прошу у официанта счет. Майя разочарована, но виду не подает. Держится уверенно и расслаблено, взгляд плывет, на губах шальная улыбка.

— Запиши мой номер, — просит настойчивая соседка. Как в анекдоте, ей Богу. — Будет одиноко — повторим. Я абсолютно свободна по вечерам, — заявляет без лишних ужимок. Настырная. Прет, как танк, не скрывая целей. Еще не решил — хорошо это или плохо, но телефон достаю. Снимаю блокировку и озадаченно морщу лоб. На экране всплывают два сообщения. Одно от Марины: «Кравцов, я тебя убью. Завтра поговорим». Второе от Олеси: «Саш, я дома. Захвати что-нибудь перекусить. Буду спать, не буди. Устала.»

Другими словами: купи пожрать и отвали. Охренеть, круто устроилась. Что хочу, то и ворочу. Могла хотя бы из вежливости извиниться, что целый день динамила мои звонки. Майя диктует свой номер, не замечая, что я слегка подвис. Забиваю на автомате. Записываю в контакты как «соседка». Имя вряд ли забуду. Редкое, запоминающееся. Делаю дежурный прозвон и встречаюсь взглядом с темными блестящими глазами.

— Обещаю не звонить без повода, — ухмыляется Майя, правильно угадав ход моих мыслей. — Я знаю, когда ты один, — хитро подмигивает и встает. — Пойду пописаю. Дождись меня. Вместе пойдем.

Не уверен, что идея хорошая. Веснушка может запалить нас в окно или с балкона, потом устроит вынос мозга на пустом месте. Мне, кстати, тоже есть что ей предъявить. Не думаю, что Майя пошутила насчет какого-то Виктора. Меня он не парит, банальное любопытство. Леська не из тех, кто прыгает из койки в койку. В этом плане я в ней уверен. Ненормальная чуток, но с принципами. Скорее всего, Витек из волонтерской тусовки, но я точно ни разу не слышал от Олеси это имя. Она в принципе редко и крайне сжато распространяется о своей деятельности, интуитивно чувствуя, что мне малоинтересна тема спасения всех страждущих.

Расплатившись по счету, одеваюсь и выхожу на крыльцо. Половина первого ночи. Снег валит стеной, ледяной ветер пронизывает до костей, февральский мороз колет лицо, щиплет пальцы без перчаток. Алкогольный градус ни хрена не греет. Поднимаю воротник пальто, зябко ежусь и закуриваю сигарету, вглядываясь в темные окна своей квартиры в доме напротив. Спит мелкая стерва, и пофиг ей на всё. Приду под утро — даже глазом не моргнет. С одной стороны, хорошо, что она не ревнивая истеричка, с другой — напрягает полный по*уизм.

Невольно вспоминаются новогодние праздники, которые мы провели с друзьями в загородном отеле в Подмосковье. Отдохнули круто, но неприятный осадочек остался. Начиналось все безобидно и весело. Живописное место среди сосен, красивая природа, уютные коттеджи в экостиле, ресторан с верандой на берегу озера, SPA-центр с бассейном и баней, термальные зоны, сафари-парк, рыбалка, море алкоголя и толпа незнакомых людей. Все отжигали от души, а Леська немного простыла и почти не выходила из нашего коттеджа. Понятное дело, что некоторые одинокие симпатичные самочки решили, что я свободен, и периодически переходили в контрнаступление. Ничего криминального, все в рамках дозволенного. Ну… почти.

В общем, дело было так… Вечером перед отъездом все собрались в ресторане. Олеся отказалась участвовать, сославшись на головную боль, а мы с друзьями устроили прощальный забег на бар, надрались до чертиков. В процессе к нам пристроилась еще одна веселая компания, с которой мы до этого успели познакомиться. Набравшись до кондиции, все вместе пошли на дискотеку в основном здании отеля.

Дальше все, как в тумане. Помню, что танцевал с какой-то рыжей и как пил с ней на брудершафт за барной стойкой. Потом сидели на диванах, курили кальян. Макс травил анекдоты, охмуряя очередную оттюнингованную блондинку. Олег с Мариной куда-то сдулись. Янка и рыжая с танцпола развлекали меня, зажав с двух сторон.

Как появилась Олеся — не помню. Бац, и она сидит рядом с бокалом шампанского в руках, а поникшая рыжуха обиженно дуется в кресле напротив. Яна предлагает выпить за любовь и какого-то хера целует меня в губы. Засасывает совсем не по-дружески, а потом перегибается через мои колени и то же самое проделывает с Веснушкой. Я ржу, потому что это пи*дец как странно выглядит. С Янкой все понятно. Она и раньше могла отчебучить нечто подобное, а Олеся в эти игрища ну никак не вписывается. Я пытаюсь приструнить Янку, а Веснушка вроде бы совсем не против. Они обе смеются, утаскивают меня на танцпол, и мы втроем отжигаем так, что даже Макс отвлекается от блондинистой мишени и присоединяется к нам, предлагая сменить локацию.

Несмотря на то, что мы все под градусом, на расслабоне и без тормозов, я вовремя врубаю мозг и шлю Макса на хер, забираю Олесю и увожу в наш коттедж. Дальше бешенный секс до полного отрубона, а утром адская головная боль и демонстративно игнорирующая меня Веснушка. Я пытаюсь поговорить, а она упорно молчит. Лучше бы прооралась и высказалась, но нет. Домой возвращаемся в гнетущей тишине. Приезжаем уставшие и разбитые, заваливаемся спать прямо в одежде, а на следующий день Олеся собирает сумку и говорит, что обещала родителям погостить у них пару дней. На мое предложение поехать вместе, отвечает категоричным отказом, еще и с таким видом, словно я сморозил какую-то дичь.

Пару дней плавно перетекают в неделю. Я начинаю работать с третьего января. Устаю, как черт, возвращаюсь в пустую квартиру и каждый день жду, что у Олеси проснется совесть, и она вспомнит о моем существовании. Напрасно жду. Веснушка появляется только после Рождества и ведет себя так, будто никуда не уезжала. Мы продолжаем жить как раньше и в тоже время что-то между нами неуловимо меняется. Я чувствую, что Олеся закрылась, но как это исправить ума не приложу. Да и надо ли? И так почти два месяца живу в постоянном напряге. Стресса мне в больнице хватает, дома хочется отдыхать и расслабляться, а не вот это всё…

— А я думала, ты меня бросил, — повиснув на моем плече, щебечет Майя.

Вынырнув из пьяных воспоминаний, я смотрю на красивую девушку в белой пушистой шубке и высоких сапожках на пятнадцатисантиметровых каблуках и легко и в красках могу представить, как буду раздевать ее в темной прихожей, а потом трахать до утра, зная, что за стенкой в моей постели спит Веснушка в своей детской пижаме с котятами. Чувствую себя мудаком, но у меня встает от этой мысли.

— Может, все-таки ко мне? — Майя накидывает на голову объемный капюшон, снежинки падают на длинные ресницы, губы раздвигаются в томной улыбке, глаза призывно блестят. Я завожусь не на шутку и готов уже согласно кивнуть, но Майя вдруг отлипает от меня. — Упс, кажется, кто-то попал, — пьяно хихикает она и, отшатнувшись, хватается за перила, показывая взглядом мне за спину.

Я резко оборачиваюсь и недоверчиво щурюсь, уставившись на Олеську. Она стоит посреди детской площадки, в двадцати метрах от нас, удивлена не меньше моего. Тоже в легком ступоре и с пакетом в одной руке. Второй натягивает вязанную смешную шапку почти на глаза, трет замёрзший нос махровой варежкой.

Черт, откуда она тут взялась? Написала же, что устала и собирается спать. Окидываю быстрым взглядом безразмерный пуховик ядовито-оранжевого цвета и зеленые угги. Выглядит, как малолетка, отчаянно пытающая привлечь к себе внимание претензией на оригинальность. Ей, бесспорно, это удается. Куда бы мы ни пошли, внимания в ее сторону просто завались. Олесе, разумеется, пофиг, а мне периодически неловко, потому что на меня тоже смотрят косо и осуждающе. Один раз даже полицейские подошли, спросили у обоих паспорта, убедились, что она совершеннолетняя, и отпустили. Леся потом долго угорала, обзывая меня старым извращенцем.

— Ты домой? — переминаясь с ноги на ногу, спрашивает Веснушка. Опять без шарфа, на автомате подмечаю я голое горло. Леся переводит взгляд на мою спутницу. — Или у тебя другие планы?

— Майя — наша соседка. Живет через стенку, — поясняю я, пока она не напридумывала себе всякого. — Мы с Олегом сидели, я увидел знакомое лицо, и мы разговорились.

— Привет, Олеся, — обезоруживающе улыбается Майя. — Рада увидеть тебя вживую. Обычно только слышу.

— Привет, — прохладно здоровается Веснушка. — А где Олег? — вопрос адресован мне, но отвечает «наша соседка»:

— На такси уехал. Только что.

— Понятно, — Олеся поджимает губы, на лице нечитаемое выражение. Я быстро спускаюсь и забираю у нее пакет.

— Я бы сам в магазин сходил, — бессовестно вру. — Пойдем, дрожишь вся, — беру Лесю за руку. Она вздрагивает, но не отстраняется, смотрит в упор, брови сведены, губы белые от холода. Обнимаю за плечи и прижимаю к себе. — Майя, ты с нами? — оглядываюсь на брюнетку.

— Я телефон забыла, забегу внутрь, а вы идите. Приятно было пообщаться, Саш. Доброй ночи, Олеся, — дружелюбно прощается Майя, словно пять минут назад не предлагала мне секс без обязательств.

— Ну и козел ты, Кравцов, — проводив взглядом белую шубку, сквозь зубы бросает Веснушка и, оттолкнув меня, взбешённо топает через двор к нашему подъезду.

— Лесь, подожди, — догнав, я снова пытаюсь взять ее за руку.

— Отвали, — она уворачивается и убегает вперед.

В лифт, тем не менее, мы заходим вместе. Олеся упорно не смотрит в мою сторону. Злится, вредина. Значит, не так уж ей и плевать. Эта мысль неожиданно согревает, я даже улыбаюсь, как полный придурок.

— Я не ревную, — заметив мою довольную физиономию, заявляет она. Я скептически ухмыляюсь. — Бесишь, понял? — для пущей убедительности Олеся бьет меня ладошкой по плечу.