Глава 6

Олеся

— Значит, завтра сваливаешь из этой богадельни? — грустно улыбнувшись, Татьяна Ивановна, пациентка из соседней палаты, грузно опускается на стул возле моей кровати. — Я буду скучать по тебе, звездочка.

— Вас же тоже скоро выписывают. Недолго придется скучать, — оптимистично отзываюсь я, выгребая из тумбочки накопившиеся вещи. — Вы мой номер записали? Звоните в любое время.

— Так уж и в любое, — хитро подмигивает мне Татьяна. — До того ли будет с нашим горячим доктором.

— Да он тут чаще бывает, чем дома. Так что для общения времени будет достаточно, — смущенно потупившись, я перехожу к избавлению холодильника от скоропортящихся продуктов. — Вся больница уже знает? Да?

— А то! — широко улыбается гостья. — Разве тут что-нибудь утаишь? Рой гудит, змеи шипят. Вы с Александром Сергеевичем сейчас у всех на устах. Только о вас и говорят. Сенсация же! Такие события не каждый день происходят. Обычно мужья уходят от больных жён, а у вас все наоборот.

— И что говорят? — тихо спрашиваю я, ощущая легкий тремор в пальцах.

— Да какая разница? Завидуют, как пить дать. Ты не теряйся, Олесь, такой редкий экземпляр отхватила, держи крепко и не слушай никого. — советует Татьяна. — А самое главное, не позволяй твоей болезни встать между вами, а она попытается. Уж мне-то поверь. Выбрось из головы все комплексы, неуверенность и стеснение. Контролируй эмоции и не смей жалеть себя. Мужчины это моментально считывают.

— Что вы имеете в виду? — настороженно уточняю я, обернувшись через плечо. Татьяна тяжело вздыхает, прижав ладонь к объемной груди.

— Думай сердцем, Олеся. Оно подскажет правильный путь. Александр Сергеевич — твой лечащий врач, и ему лучше других известно, какие сложности несет в себе твой диагноз. Реабилитация будет трудной и мучительной, но, если закроешься в своих внутренних переживаниях, легче не станет. Прежде всего помни, что он мужчина, а потом уже доктор. Пациенток ему хватает с лихвой на работе, дома мужчине нужна довольная и ласковая женщина. И это очень важный момент.

— Вы так завуалированно предупреждаете меня о вероятности снижения сексуального либидо? — смутившись, конкретизирую я.

— И не только, — женщина сочувственно улыбается. — Хотя это безусловно важный аспект зарождающихся отношений. Учиться на чужом горьком опыте гораздо лучше, чем набивать шишки, скача на собственных граблях. Послушай старую больную женщину и не повторяй моих ошибок. В свое время мне никто не подсказал, когда нужен был совет и отрезвляющее напутствие. От психологов я отмахивалась, как от чумы, считая, что сама справлюсь, о чем очень сильно жалею. Как раньше уже никогда не будет — с этим фактом придётся смириться и принять как данность, как бы сильно не хотелось верить в чудо.

— Татьяна Ивановна, я выпускница медицинского ВУЗа, — сдержанно поясняю не менее важный факт, чем все вышеперечисленное. — С переменным успехом я борюсь с онкологией с пяти лет. Сейчас мне двадцать три, за плечами три рецессии. Поверьте, я не собираюсь сдаваться, хотя знаю о вероятных последствиях не меньше Кравцова.

— Знать и быть готовой — не одно и то же. Гормональные скачки, бессонница, эмоциональная нестабильность, мнительность и прочие малоприятные факторы способны разрушить самый крепкий брак.

— Я умею держать в себе то, что другим не стоит видеть, — спокойно и уверенно отвечаю я. — И точно не собираюсь вешать на Сашу свои проблемы.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — удовлетворенно заключает Татьяна. — Но не спеши полностью снимать с него ответственность. Надеюсь, что после твоей выписки он больше не будет сутками пропадать в больнице.

— Я тоже, — полностью поддерживаю озвученную мысль. — За время лечения у меня создалось впечатление, что Саша здесь живет.

— А я склонна думать, что его держало тут беспокойство за особенную пациентку. Теперь он войдет в нормальный график и расставит правильные приоритеты, — оптимистично предполагает Татьяна. — Молодую невесту без внимания оставлять никак нельзя. Глазом не успеет моргнуть, как уведут.

— Бог с вами, Татьяна Ивановна. Я на свой счет не обольщаюсь, каждый день себя в зеркале вижу. Краше только в гроб кладут, — ухмыляюсь я, складывая пакеты на подоконник. — Вроде все собрала, — окинув взглядом палату, удовлетворенно бормочу под нос.

— Не прибедняйся, Лесечка. Данные у тебя хорошие, — не соглашается собеседница. — Вот выберешься отсюда и сразу расцветешь. Любовь и позитивные эмоции украшают женщин, дают им стимул и, самое главное, позитивную энергию.

— Сразу расцвести никак не получится, — возражаю с грустной улыбкой, присаживаясь напротив Татьяны. — Но к свадьбе постараюсь привести себя в порядок. Мне хотя бы пару килограмм набрать, и уже совсем другой вид будет.

— А мне бы наоборот, — посмеивается Татьяна, намекая на свой лишний вес. Ничего критичного, на мой взгляд, но у каждой женщины свои загоны относительно внешности. — Я, кстати, худышкой никогда не была. Рослая, крупная, кровь с молоком, коса до пояса. В твоем возрасте под сто килограмм весила, но, благодаря мужу, считала себя богиней. Он у меня любил выдающиеся формы, мимо не задев пройти не мог. То ущипнет, то прихлопнет.

— У вас вроде все на месте, есть за что подержаться, — ободряюще улыбнувшись, протягиваю Татьяне зеленое яблоко. — Берите, сладкое.

— Спасибо, — вежливо благодарит она, убирая презент в карман. — Мы развелись три года назад, — продолжает поднятую тему, в глазах проскакивает печаль.

— Ой, простите, — виновато охаю я.

— Все нормально, Олесь, — успокаивает меня Татьяна Ивановна. — Не извиняйся. Я давно пережила наш развод и ни в чем его не виню. Он и так со мной через ад прошел. Врагу не пожелаешь. Мне сейчас даже спокойнее, что я одна. Жалко только деток родить не успели, пока возможность была. Петя бы отличным отцом стал, и я бы ушла спокойно, зная, что он нашу кровиночку не обидит, на ноги поставит и любить будет за двоих.

— Ну что вы такое говорите! — возмущаюсь я. — У вас выписка на носу, жить еще и жить. Гоните эти пессимистичные мысли подальше.

— Милая моя, я шесть лет назад выписывалась с твердой уверенностью, что самое страшное позади, а вон оно как обернулось, — разводит руками Татьяна. — Теперь хотя бы пару лет у Бога вымолить, и то за счастье. Мать жалко, она у меня сердечница. Боюсь, не выдержит. Брата в том году хоронили. В аварии разбился. И я вот тоже… снова подвела.

— У вас же ремиссия. Вы сами говорили, — нахмурившись, я припоминаю наши недавние беседы и не нахожу там ничего, что бы указывало на неблагоприятный прогноз. — И операция прошла успешно, и выглядите вы хорошо.

— Конечно успешно, — энергично кивает Татьяна. — У нашего доктора руки золотые. Его Боженька в макушку поцеловал, иначе бы мы сейчас не разговаривали. Но он все же не волшебник.

— О каком волшебнике речь? — бодро спрашивает Кравцов, без стука проходя в палату. — Танечка, вы почему не на ужине? — вежливо интересуется у моей гостьи.

— Да заболтались мы с Олесей. О вас, между прочим, говорили, Александр Сергеевич, — кокетливо отвечает Татьяна.

— Ругали или хвалили? — очаровательно улыбается Страйк, останавливаясь между нами.

— Да за что же вас ругать-то? Вы у нас самый лучший и незаменимый, — всплеснув руками, смущённо смеётся резко помолодевшая пациентка.

Вот как ему удаётся? Всех охмуряет без разбору. Волшебник, блин, с огромной незаменимой харизмой.

— Я ещё и самый строгий поборник распорядка. Так что, Танюша, шагом марш ужинать. Через полчаса забегу к вам, — подмигнув женщине, он весьма тонко и деликатно выпроваживает гостью из моей палаты.

— Не поняла, а где мой ужин? — наигранно возмущаюсь, стараясь поддержать легкомысленный тон разговора, хотя внутри все не так радужно и беспечно, как я пытаюсь показать.

— А вы, пациентка Матвеева, ужинать будете в другом месте, — строгим тоном объявляет Страйк и, плюхнувшись рядом, протягивает мне… выписку. Ошарашено распахнув глаза, с бешено колотящимся сердцем выхватываю листок и дотошно изучаю содержимое. — Ну как? Все в порядке? Нигде не наврал?

— Вроде нет, — едва дышу я, озадаченная очередным сюрпризом.

Позавчера Страйк с гордым видом продемонстрировал мне свидетельство о расторжении брака, а вчера презентовал мой диплом об окончании ординатуры. Понятия не имею, кому он дал на лапу и как умудрился договориться с ректором, учитывая, что последние полгода я в университете не появлялась, взяв медицинский отвод. Возможно, на положительное решение повлияли отлично закрытые сессии и отсутствие «хвостов», но в любом случае, меня тронуло до глубины души, что Страйк самостоятельно решил вопрос моей учебы, избавив от лишней волокиты.

— Тогда пять минут на сборы. Отчет пошел, а я пока схожу проверю Татьяну, а то спать не ляжет, ждать будет.

— Ты всех своих пациенток перед сном навещаешь? — уточняю подозрительным тоном.

— Ага, это вечерний обход называется, — шутливо щёлкнув меня по носу, он резво встает с моей кровати и мгновенно ретируется из палаты.

Ну вот, а я еще про медперсонал спросить планировала. Мне тут на днях синичка на хвосте очередную грязную сплетню принесла. Само собой, из добрых побуждений. Кравцов, оказывается, такой внимательный не только к пациенткам, но и женщин-коллег уложить на кушетку не промах. Вообще, доброжелателей и неравнодушных к моей судьбе в последнее время ощутимо прибавилось. С чего бы это?

Пока жду своего сексуального доктора, настроение успевает смениться раз пятьсот. И это абсолютно нормальное явление, с которым я почти смирилась. Как ни крути, а в выбранной профессии есть свои преимущества. Например, мне хорошо известны причины нестабильности собственного эмоционального состояния, что позволяет взглянуть на себя со стороны и не впасть в уныние, когда накатывает очередная волна слабости.

Не знаю, что задумал Кравцов на вечер, но предчувствие упрямо нашептывает, что мне его «сюрприз» вряд ли понравится. Так в принципе и происходит. Он забирает меня из больницы вместе с вещами и долгожданной выпиской, которая по идее должна была стать счастливым билетом в прекрасное будущее. Освобождением и новым стартом. Исполнением заветных желаний и потаённых фантазий, жирной точкой в борьбе за жизнь. Но ничего из перечисленного я не чувствую. И даже его оптимизм и бьющая через край энергия не спасают. Он слишком торопится, не учитывая мою моральную и физическую готовность к резкому выходу из привычной зоны.

— Новая машина? — рассеяно любопытствую я, забираясь на переднее сиденье громоздкого «Мицубиси Паджеро». Помню, что раньше он отдавал предпочтение более лёгким спортивным автомобилям.

— Два года уже гоняю, — буднично отвечает Страйк. — Как твоя Киа? Жива?

— Скорее нет, чем да, — с ноткой ностальгии признаюсь я, наблюдая в окно за стремительно меняющимся пейзажем. Питер в вечерних огнях впечатляет, но для пешей экскурсии я пока не созрела. — Сюда гнать, наверное, нет смысла. Передам в благотворительный фонд.

— В тот, что твой француз крышует?

— Почему крышует? Вик, между прочим, открыл центр помощи онкобольным детям.

— Пытался произвести впечатление? — небрежно хмыкает Кравцов.

— Не пытался, — отрицательно качаю головой. — Но произвёл.

— Все еще общаетесь? — как бы невзначай спрашивает Страйк, но меня не проведешь нарочито равнодушным тоном.

— Саш, насчёт Виктора… — задумчиво начинаю я, но закончить мысль он мне не даёт.

— Лесь, давай оставим тему бывших. И твоих, и моих, — бескомпромиссно предлагает Кравцов, хотя в данном случае больше подойдёт определение «приказывает».

— Уверен? — уточняю на всякий случай, потому что не разделяю его уверенности.

Тема бывших всегда всплывает в самый неподходящий момент, и лучше обсудить ее на берегу, чтобы избежать неприятных моментов. На ум приходит одна умная цитата. «Люди часто стремятся выйти сухими из воды, забывая, что из воды нужно выходить чистыми». Вот и мне хотелось бы смыть все ненужное, прежде чем шагнуть вперёд.

— Уверен, — поспешно отвечает Саша.

— И все-таки я должна тебе сказать, — набравшись смелости, продолжаю табуированную Кравцовым тему.

— Что сказать? — он заметно напрягается, сжимая руль до побелевших костяшек. Линия челюсти тяжелеет, скулы заостряются.

— После того, как ты уехал, многое изменилось, я немного потерялась… — сглотнув горький комок, бормочу нерешительным тоном.

— Если тебе неприятно об этом говорить, то может и не стоит? — повернув голову, он бросает на меня проницательный тяжёлый взгляд.

— Стоит, — возражаю я, нервно вытирая взмокшие ладони об спортивные брюки. — Вадим… если вы продолжите общаться, то могут возникнуть серьезные проблемы.

— Нормально все будет. Не нагнетай, Лесь, — снисходительно ухмыляется Кравцов. — Поверь, то, что Вадик лишился своей девственности именно с тобой, меня совсем не радует, но я как-нибудь это переживу. Надеюсь, у него хватит мозгов не просвещать меня в детали.

— С чего вы все взяли, что он был девственником? — удивляюсь я.

— Малыш, я же сказал, что не хочу никаких подробностей, — холодно отрезает Страйк.

— Боюсь, что ты плохо знаешь Смоленского, Саш. Очень плохо. Он… в общем, я совершила огромную ошибку, связавшись с ним.

— Лесь, ты меня пугаешь, — всерьёз озадачивается Страйк.

— Мы с Вадиком некрасиво расстались… Я порвала с ним буквально перед госпитализацией, как только узнала, что болезнь вернулась. Это было глупо, признаю, — сокрушаюсь я. — Черт, я же не думала, что он относится ко мне настолько серьезно. Мы просто встречались, Саш. Даже не жили вместе, а Вадик планы наполеоновские на мой счет настроил, настаивал на знакомстве с родителями. Свадьба, дети, ипотека, даже работу мне подыскал в клинике, где он работает.

— Знакомый сценарий, — мрачно комментирует Страйк.

— Мне пришлось соврать, что у меня появился другой и я переезжаю к нему, — задержав дыхание, озвучиваю свой главный косяк.

— Куда — к нему? И к кому — к нему? — растеряно переспрашивает Кравцов. А мне хочется сквозь землю провалиться от стыда и собственной дурости.

— К Виктору, — обреченно выдыхаю я, догадываясь, что за этим последует.

— Опять, Лесь? Ты и с ним проделала тот же фортель, что со мной? — сквозь зубы цедит Кравцов. Я виновато киваю, стыдливо пряча глаза. — А лягушатник совсем имбицил или мазохист? Ему-то какой прикол?

— Наверное, надеется на что-то, — шепчу едва слышно.

— За*бись, Лесь. О*уеть просто, — взбешенно рявкает Страйк. — Тебя вообще жизнь не учит? Ты взрослеть когда-нибудь собираешься? Или тебя прикалывает держать за яйца сразу несколько мужиков?

— Прости, — искренне, хоть и запоздало каюсь я.

Вроде бы исповедовалась, как на духу, а легче не становится. Смущение заливает щеки, руки дрожат, к горлу подкатывает тошнота, с которой я отчаянно борюсь. Судя по повисшей в салоне зловещей тишине, Кравцов тоже в глубоком шоке. Для него мое признание — полная неожиданность, и его можно понять, но мне тоже нелегко…

— Это было временным помутнением, Саш. Я вовсе не собираюсь поступать с ним так же, как с тобой, — предупреждая неверные выводы, вставляю свои жалкие пять копеек. — Он все-таки был больше другом, чем любовником, и я жила с ощущением постоянной внутренней пустоты. Черт, представляю, что ты сейчас подумал… — нервно усмехнувшись, бью себя по губам. — Мне сложно объяснить зачем и почему. Просто так случилось, и я не в силах что-либо исправить. Возможно, этот опыт был мне нужен, чтобы понять себя лучше или таким образом мое подсознание стремилось найти замену… тебе. Или я просто ведьма, питающаяся энергией мужчин, — последнее говорю с вымученной улыбкой, призванной разрядить напряжение, но Страйк как-то совсем не спешит расслабиться. Его лицо становится мрачнее с каждой новой секундой, что не предвещает ничего хорошего. — Но у меня ни черта не получилось.

Сбросив скорость, Кравцов вдруг резко сворачивает к обочине. Чёрная громадина останавливается, но не глохнет. Страйк опускает стекло и закуривает прямо в салоне, невидящим взглядом уставившись в окно.

— Все у тебя получилось, Веснушка, — глухо произносит он. Его тон вызывает у меня стойкое предчувствие грядущей катастрофы. — Только ты не энергией питаешься, а сердцами. Может быть, тебе просто плевать на всех, кроме себя самой? Живешь на полную катушку, пока есть время, а дальше гори оно все. Так, Лесь?

— Что за чушь, Саш? Теперь ты меня пугаешь, — тихо пищу я. Сердце скачет, как оголтелое, в ушах стоит гул. — Ты же знаешь, что это не про меня.

— Я уже ничего не знаю, Олеся, — выдохнув в окно струйку дыма, он снова замолкает. На этот раз надолго.

Интуиция подсказывает, что мне больше не стоит оправдываться. Любое мое слово Страйк перевернет против меня и, возможно, будет абсолютно прав. Но, вопреки всему, я не чувствую себя виноватой. Перед ним не чувствую, а со своей совестью я как-нибудь договорюсь. Не ему меня судить. Он тоже далеко не святой, но почему-то, как и большинство мужчин, склонен осуждать женщину за то, в чем сам себя никогда не ограничивал.

— Не думала, что ты такой шовинист, Кравцов, — не удержавшись, язвлю я, за что получаю в награду говорящий пронизывающий взгляд.

— Извини, что не оправдал твоих ожиданий, — скривив губы, небрежно бросает он.

— Ты украл мою реплику, — парирую с дерзкой улыбкой, не поддаваясь на провокацию. — В любой ситуации нужно искать положительные стороны, Саш. По крайней мере, мы оба нагулялись и станем идеальной парой, — позитивно подытоживаю я.

— Ловко съехала с темы, Лесь, — иронично ухмыляется он.

— А ты хочешь продолжить?

— Я просил тебя не начинать, — бросает с упреком.

— Ты бы все равно узнал. Лучше сейчас, чем потом, — обхватив себя за плечи, отворачиваюсь и подавленно смотрю в окно.

— Чем лучше? — допытывается Страйк.

— Сейчас есть время еще раз хорошо обо всем подумать, — едва слышно отзываюсь я. — И передумать. Если ты поймешь, что не готов…

— Не дождешься, Лесь, — рявкает он, хлопнув ладонями по рулю и нечаянно задевая сигнал. — Я не из пугливых, Веснушка.

— Тогда вопрос закрыт, — повернув голову, я смотрю в глаза своего бесстрашного мужчины.

— Ладно, хватит сопли жевать. Поехали домой, — коротко кивнув, он резко трогается, выруливая на трассу и вливаясь в поток машин.

Разговор дальше не клеится. Страйк врубает музыку, чтобы заполнить молчаливую паузу. А я откидываюсь назад и, устало прикрыв глаза, без всякой причины вспоминаю об Адушке и ее последних часах, изменивших так много в моей собственной жизни.

Я провела рядом с ней два бессонных тяжелых дня, ласково сжимая тонкие сухие пальцы и читая вслух письма немецкого офицера. Пожелтевшие и выцветшие от времени страницы не утратили и не скрыли ни одного написанного слова. Мой голос дрожал, слёзы лились рекой, горло перехватывало от рыданий, но я дочитала всё. До финальной строчки. Все пятьдесят три письма. Последнее было датировано две тысячи третьим годом, который, видимо, стал последним в жизни Ганса Леманна.

Как выяснилось, грозная Аделаида Степановна скрывала существование писем не только от меня, но и от себя самой. Ни одно из писем не было вскрыто, она их не читала, но судя по состоянию бумаги, пролила над ними реки слез.

Я не могла не спросить, почему она ни разу не заглянула внутрь, что ее останавливало? Разве легче было жить в неведении и страдании? До рокового две тысячи третьего ничто не мешало им увидеться. Ганс тоже рано овдовел, а повторно так и не женился. Они оба были одиноки и любили друг друга. Так почему же никто не осмелился ничего изменить? Сделать первый шаг? Он знал ее адрес, она знала, что он жив и помнит о ней. В том, как сильно Ганс хотел их встречи, я узнала из самих писем, где каждая строчка была буквально пропитана любовью, грустью, сожалением и бесконечной тоской.

— Я же не знала, что внутри, — рассудительно ответила Ада на град моих вопросов. — Для меня важнее было знать, что он где-то живет и дышит, а остальное было неважным. Я сильно его любила, Леся, очень сильно. Но вдруг этого было недостаточно? Вдруг мы оба жили иллюзией своей любви? Счастливыми воспоминаниями? Я боялась лишиться всего того, что в моменты абсолютного одиночества зажигало в моей душе маяк надежды. А сейчас не боюсь. Сейчас мне больше не страшно. Я готова встретиться с ним и знаю, что это скоро случится. И я сейчас не про Бога, милая. К Богу у меня разговор отдельный.

Даже в последние свои часы Аделаида умудрялась шутить. Ей с трудом давался каждый вдох, а она из последних сил улыбалась, приободряя меня. И что самое странное, не пролила ни одной слезинки, слушая признания своего любимого офицера. Как будто услышанное вовсе не было для нее откровением, как будто она на самом деле знала обо всем, что он хотел ей сказать, но не решался, а писал… Бесконечно длинные, трогательные, искренние и красивые письма.

— Жить надо так, чтобы ни о чем не жалеть на смертном одре. Вот такую я жизнь прожила, Лесечка. Все произошло именно так, как должно. Мы оба были счастливы, пусть и прошли свои дороги врозь. Он вырастил и воспитал детей и внуков и ушёл с мыслями обо мне, а я не испытала горького разочарования, как многие женщины. Запомни, милая, настоящая любовь не требует эгоистического обладания, но продолжает греть, даже когда огонь давно погас.

Аделаида Степановна умерла тихо, без мучений, в своей кровати, в шелковой белой ночной рубашке и с улыбкой на губах. Я задремала буквально на несколько минут, а когда проснулась, она уже ушла. Ушла так, как покидают наш грешный мир святые или блаженные. В тот момент я ей даже завидовала, в глубине души понимая, что мой финал будет совсем другим.

За день до похорон мне удалось найти в сети внука Ганса Леманна, и оказалось, что тот прекрасно знал о чувствах деда к русской красавице, но так как на письма ни разу не пришел ответ, он был уверен, что она давно умерла. В итоге мы обменялись фотографиями. Я выслала ему снимок Адушки, чтобы он распечатал его и отнес на могилу деда, и то же самое сделала для Аделаиды Степановны.

Этот странный волнительный ритуал что-то перевернул во мне, затронул за живое и воскресил все страхи и сомнения, которые я много лет прятала от самой себя. Он заставил меня взглянуть на жизнь без привычных шор на глазах. Честно и непредвзято, совершенно по-новому.

«Это, чтобы ты узнала его, Адушка», — прошептала я, пряча черно-белую фотографию молодого красивого офицера среди венков из свежих и искусственных цветов.

И знаете, что самое удивительное?

Когда на девятый день я снова пришла на могилу Аделаиды Степановны, снимок загадочным образом исчез. Если бы я верила в мистику, могла бы подумать, что Адушка забрала мой прощальный подарок.

— Приехали, Лесь, — без спросу врывается в мои воспоминания реальный и земной голос Страйка.

Так странно, я ведь совершенно не надеялась и не рассчитывала на новую встречу и пресловутый второй шанс. Я почти смирилась, что он тоже навсегда останется для меня разгоняющим мрак маяком, но жизнь внесла свои коррективы, столкнув нас в месте, где люди редко обретают любовь.

Нам повезло? Или это новое испытание, которое нам только предстоит пройти?

Страшно ли мне?

Безумно.

Готова ли я повернуть назад?

Никогда.

— Уютный двор, — покинув автомобиль, я оценивающе оглядываюсь по сторонам. Мне и правда очень нравится сравнительно новый современный район с удобными парковками и благоустроенными площадками для спорта и отдыха. — Идеальное место для семей с детьми.

— Зачем ты это говоришь? — его лицо застывает, взгляд становится нечитаемым и закрытым. Он все еще думает о том, что я рассказала ему в машине, а я не могу снова не вспомнить об Адушке. В чем-то она была права. Все мы, мужчины и женщины, зачастую любим выдуманный образ, и как только он начинает рушиться, приходит отрезвление и разочарование.

— Чтобы напомнить о том, чего ты лишаешь себя, Саш, — я подхожу ближе, кладу ладони на широкие сильные плечи и прижимаюсь щекой к груди, слушая гулкое биение его сердца.

— Всегда делай акцент на том, что приобретаешь, малыш. И сама увидишь, как жить станет гораздо проще, — глубокомысленно произносит он, заключая меня в кольцо крепких надежных рук. Зажмурившись от переизбытка чувств, я нахожу в себе силы только на то, чтобы согласно кивнуть, полностью растворяясь в согревающем ощущении покоя и теплоты.

— Ты мой маяк, Страйк, — бормочу, уткнувшись носом в пахнущую мужским парфюмом рубашку. — Никогда не гасни, пожалуйста, иначе я снова заблужусь во тьме.