Глава 14

Слава богу, Виктор Николаевич оказался сильнее, чем мы боялись. Острое миновало, угрозы жизни больше не было, и врачи, хоть и осторожничали, дали понять главное: он выкарабкается. Его перевели из реанимации в обычную палату, и это было первое настоящее облегчение.

А следующие четыре дня слились в одну сплошную круговерть. Мы мотались в город и обратно, в больницу и из больницы, параллельно продолжая доделывать дом. Работа не останавливалась, наоборот, будто мы оба цеплялись за неё, чтобы не сойти с ума от тревоги.

Глеб доводил комнаты наверху, я досаживала сад, укрывала на зиму то, что уже посадила. Дом почти достроился. Он стоял готовый, тёплый, ждущий, и мы уже вслух, не сговариваясь, решили, что заберём Виктора Николаевича сюда, на поправку.

Здесь воздух, тишина, здесь он будет под присмотром. Про то, что совсем скоро нас должны развести, оба молчали, будто, не называя этого, могли отменить.

Щенка так никто и не хватился. Объявление провисело без единого отклика, и однажды вечером, когда малыш, наигравшись, уснул у меня на коленях, и я сидела, боясь пошевелиться, чтобы его не разбудить, поняла, что вопрос давно решён.

— Ну что, куда его теперь? Никто ведь так и не отозвался.

— А никуда, — Глеб осторожно почесал его за ухом. — Оставим себе.

— Оставим? — я усмехнулась. — Значит, лабрадор в прошлом?

Он взглянул на меня, и что-то в его лице смягчилось.

— Всё и так идеально.

Я отвернулась, делая вид, что поправляю плед, потому что от этого его взгляда снова стало горячо.

— Раз оставляем, — сказала я, чтобы сбить момент, — надо и назвать, а то живёт себе безымянный.

— Твоя правда, — Глеб посмотрел на спящий комок. — Есть идеи?

Мы принялись перебирать, и это было до глупости уютно, спорить над кличкой для дворняги, будто и нет никакого развода на носу. Он предлагал что-то основательное, я — что-то смешное, мы отвергали вариант за вариантом, пока щенок вдруг не завозился во сне, дёрнул лапами, будто куда-то побежал.

— Арчи, — вдруг сказал Глеб.

— Арчи? — я примерила имя и улыбнулась. — А что, ему идёт.

Малыш, словно услышав, приоткрыл один глаз, зевнул и снова засопел. Арчи так Арчи.

А в следующую поездку меня наконец пустили к Виктору Николаевичу. Он лежал в палате у окна, и у меня защемило сердце, когда я его увидела. Мой большой, основательный свёкор, глыба, которую, казалось, ничем не свалить, вдруг сдал. Но глаза были живые, и, увидев меня, он слабо улыбнулся.

— Анечка, пришла.

— Пришла, — я села рядом, взяла его руку в свои. — Как вы?

— Да нормально всё, — он поморщился. — Развели панику на пустом месте. Отлежусь и домой.

Весь в этом, как и сын, скорее сгрызёт себя, чем признает, что ему плохо.

Глеб потоптался рядом, сказал, что сходит за кофе, и вышел. Мы остались вдвоём. Виктор Николаевич какое-то время смотрел в окно, потом повернул голову ко мне.

— Как у вас с Глебом? Вместе вон приехали.

Я не знала, что ответить, мы сами не до конца решили, как у нас.

— Сложно, Виктор Николаевич…

— Знаю, что сложно, — он вздохнул. — Дурак он, весь в меня.

Я подняла на него глаза.

— Любит он тебя, Анют, — сказал Виктор Николаевич просто. — Ты, может, не веришь, потому что он этого не говорит, у него с этим туго. Да я и сам такой.

Он замолчал, будто эти несколько фраз дались ему тяжелее всего.

— Я Галину сорок лет любил, — продолжил он тише. — А сказал ей об этом раза три за всю жизнь, наверное. Всё казалось, и так понятно, чего разговаривать. Дом построил, обеспечивал, берёг, а слова… слова считал делом необязательным. Думал, успею ещё, — он отвернулся к окну, и я увидела, что глаза у него заблестели. — Не успел, Аня, она ушла, а я так и не сказал ей как следует, что она для меня значила. Теперь уж и не скажешь.

У меня перехватило горло.

— Ты на него за молчание не злись, — он снова повернулся ко мне, накрыл мою руку своей. — Он не умеет по-другому, но любит, я же вижу. Только не тяните, не откладывайте на потом, нет его, этого потом. Я всю жизнь думал, что есть. Ошибался.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что если бы открыла рот, то разревелась бы прямо здесь. В этот момент вернулся Глеб с двумя стаканчиками кофе. Обычный, ничего не знающий, чуть хмурый от больничной обстановки.

— Держи, — он протянул мне кофе. — Пап, тебе нельзя, я знаю, не смотри так.

— Тиран, — беззлобно буркнул Виктор Николаевич.

Я взяла стакан и посмотрела на мужа, на то, как он поправляет отцу одеяло, ворчит, что тому нельзя вставать. И вдруг увидела его совсем другими глазами, будто с меня сняли какую-то пелену. Он любит, просто вслух об этом говорить не привык.

Домой мы вернулись поздно, вымотанные дорогой и больницей. Я думала, поужинаем молча и разойдёмся, у меня в голове всё ещё звучали слова Виктора Николаевича, и мне нужно было побыть одной, всё это переварить.

Но Глеб растопил камин, мы сели в гостиной, Арчи устроился у огня, свернулся клубком и засопел. За окном была почти ночь, потрескивали дрова, и в этой тёплой, тихой комнате мы были только вдвоём, если не считать спящей собаки.

Я грела руки о кружку с чаем и молчала, глядя в огонь. И вдруг Глеб заговорил сам.

— Аня, — голос у него был непривычный, глухой, будто он долго собирался с духом. — Нам надо поговорить, по-настоящему, пока ещё не поздно.