Глава 21

Оля

Я не могла сидеть, вставала, шла к окну, возвращалась. Квартира, в которой я прожила шесть лет и которую всегда считала уютной, вдруг стала тесной, как коробка.

Инна сидела на диване, обхватив ладонями кружку с чаем, который давно остыл. Она приехала через полчаса после моего звонка, когда я так и не смогла ничего толком сказать, только всхлипывала в трубку.

Влетела в прихожую в расстёгнутом пальто, с бутылкой вина под мышкой, обняла меня прямо на пороге. Вино так и стояло на столе нераспечатанным.

— Оль, сядь, пожалуйста, — попросила она. — Ты меня пугаешь.

— Не могу.

— Тогда хотя бы перестань грызть палец, у тебя уже кровь.

Я посмотрела на руку и увидела, что кожа у ногтя содрана до мяса. Я даже не почувствовала.

— Ты бы видела, как он на меня смотрел, — сказала я, и голос сломался на середине фразы. — Как на грязь. Будто я пришла к нему на порог и наследила.

— Ты сама к нему поехала, — тихо напомнила Инна.

— Я хотела попрощаться!

— Оля.

Она поставила кружку на стол и посмотрела на меня так, что я отвела глаза.

— Это же лучший момент, понимаешь? Он сам тебе всё сказал, прямо, в лицо. Точка. Уезжай, пока есть куда. Лимасол, море, школа отличная, люди там чудесные, я тебе клянусь, через полгода ты не вспомнишь, как его звали.

— Вспомню.

— Да что в нём такого? — Инна развела руками. — Ну симпатичный, ну высокий, рукастый, при деньгах. Но не один же он такой!

— Ты не понимаешь, он моя родственная душа.

Инна фыркнула.

— Прости, Оль, но если бы он правда был твоей родственной душой, вы бы давно были вместе. Двенадцать лет прошло. Сколько вы встречались, одно лето?

— Три месяца…

— Тебе не кажется, что это немножко нездорово? Двенадцать лет сохнуть по мужчине, с которым ты была три месяца?

— Да плевать мне, здорово это или нет, — вырвалось раздражённо. — Да, я потратила на это кучу времени, но ты хоть понимаешь, каково это признать? Встать перед зеркалом и сказать: «Оля, ты дура, он никогда тебя не любил. Ты больше десяти лет потратила на… на что?» На что я их потратила?!

Я подошла к пианино, сама не зная зачем, и с размаху ударила ладонью по клавишам. Аккорд вышел уродливый, режущий, он долго гудел в тишине, пока не затих.

— На безнадёжную любовь, — сказала я в эту тишину. — Вот на что.

На крышке пианино стояла фотография Макса. Он стоял на набережной, щурился от солнца и смеялся. Я сама его тогда снимала, мне было семнадцать. Я отвернулась, потому что не могла сейчас на него смотреть.

— Я думала, он очнётся когда-нибудь. Я всегда была рядом, всегда, поддерживала, давала ему понять, что он мне нужен, что я без него не справлюсь. Чтобы он привык, что я в нём нуждаюсь, чтобы ему без меня было неспокойно. А он был с кем угодно, только не со мной.

Инна молчала.

— Знаешь, что самое смешное? — я обернулась к ней, и меня затрясло. — Если бы тогда за рулём был Влад, а не Глеб, я бы его возненавидела, честное слово. Я бы ему жизни не дала. У меня, кроме Макса, вообще никого не было, понимаешь?

— Оль, но там же пьяный на встречку вылетел, — осторожно сказала Инна. — Виноват-то был не он.

— Но он был за рулём, и он выжил!

— Оля…

— И я его простила! — слёзы хлынули сами, я их даже не вытирала. — Я ни разу ему этого не сказала, ни словом не упрекнула. Я его простила за то, что он живой, а Макс нет, и всё, что от него требовалось, это быть со мной! Разве это так много? Я что, чудовище? Уродина?

— Никто такого не…

— Олег мне полгода прохода не давал, цветы таскал под дверь. А Давид? А этот, отец Тани из моего класса, как его…

— Валерий, — устало сказала Инна.

— Вот!

— Ты не уродина, Оль, — вздохнула она. — Ты красивая, молодая, умная женщина. Ты талантливая. Ты просто тратишь себя на одержимость, вот в чём беда. Ты давно могла устроить своё счастье, но вместо этого тратишь годы на чужое и пытаешься его сломать.

— Я всегда знала, что для него лучше, — упрямо сказала я. — Всегда. Да, я избавлялась от его подружек, но там ничего серьёзного и не было. Ни одна из них его не стоила.

— Но с Аней-то у него серьёзно.

Я вскинула голову.

— Ты что, на её стороне?

— Оль, ну как ни крути, ты влезла в их семью и рассорила их, это просто факт.

— Там и без меня всё трещало!

— А ты подлила масла в огонь.

Перед глазами вдруг встала та ночь. Тёмная кухня, свет телефона в лицо, я сидела на полу, прислонившись спиной к холодильнику, и набирала это сообщение. «Спасибо за потрясающую ночь».

Я тогда думала, что это последний шанс, что я просто помогаю ему увидеть правду, которую он сам боится признать, что потом он мне ещё спасибо скажет.

Меня замутило.

— Я тебя люблю, Оль, правда, — голос Инны стал совсем мягким. — Ты классная, когда не сходишь с ума. Тебя дети обожают, помнишь, как тебя на день рождения цветами завалили, ты букеты домой в два захода везла? Ты только представь, какой бы ты была счастливой, если бы у тебя была своя семья, с мужчиной, который тебя любит. Не из чувства долга, не из жалости, просто тебя.

— Как у тебя, что ли? — хмыкнула я.

Вышло ядовито, и я тут же пожалела. Инна помолчала.

— Да, — сказала она спокойно. — Как у меня. Этот Кипр ведь мне первой предложили. Я могла бы поехать, но не поеду, потому что Дима остаётся. У него мама болеет, и я выбрала его, без всяких сомнений.

Я не знала, что на это ответить.

— Не могу я, — прошептала я. — Не могу. Он будет здесь, а я там, за тысячи километров…

— Со своей женой он будет! — не выдержала Инна. — Очнись наконец! Уезжай, закрой эту историю, оставь их в покое и строй своё счастье сама.

Я отвернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Слёзы текли и текли, я вытирала их ладонью, а они всё не кончались, и я ненавидела себя за них.

Мне было невыносимо даже думать о том, чтобы уехать. Даже сейчас, даже после того, как он стоял на своём крыльце и смотрел на меня как на чужую. «Это было увлечение». «Нам было не по пути».

Это было так больно, что хотелось сложиться пополам.

И где-то совсем глубоко, там, куда я никогда не смела заглядывать, я и сама всё понимала. Что довела себя до ручки, что веду себя как сумасшедшая. А ведь я никогда не хотела быть такой.

Никогда не думала, что стану женщиной, которая караулит чужого мужа, звонит ему посреди ночи с выдуманной поломкой и пишет мерзости, лишь бы от него ушла жена.

Когда это началось? В какой момент я перестала быть собой?

Я подошла к пианино и взяла в руки фотографию Макса. Он смеялся мне со снимка, щурился, и я вдруг вспомнила, как он учил меня кататься на велосипеде. Бежал рядом, держал за седло и кричал: «Крути, Оль, крути, я держу!», а сам давно отпустил, и я ехала одна и не знала.

Как стоял на моём выпускном и хлопал громче всех, и свистел, и мне было стыдно и счастливо одновременно.

После бабушки он был единственным человеком на свете, который меня любил. Просто так, ни за что. А потом его не стало, и не осталось никого, кому я была бы нужна.

Даже Глебу. Особенно Глебу.

Он тащил меня, как тащат обещание, данное на обочине умирающему другу, потому что винил себя. Скажи я ему хоть раз: «Не надо, Глеб, я сама», и он бы забыл обо мне в тот же день.

Да нет, конечно, не забыл бы… Звонил бы на день рождения, спрашивал бы, как дела. Он всегда был ко мне добр, это я зачем-то принимала его доброту за что-то большее.

Я поставила фотографию и опустилась на диван, посмотрела на свои руки. Содранная до крови кожа, облупившийся лак. Руки, которые много лет учили детей играть Шопена.

— Инн, — позвала я, не поднимая головы. — Скажи честно, я правда веду себя как чокнутая? Это всё… слишком?

— Оль… Если бы я не знала тебя другой, я бы сказала, что да, ты перешла все границы. Но я знаю, какой ты можешь быть, я видела, — она взяла мою искусанную руку в свою. — Так что пока есть возможность, хватайся за неё, не тони в жалости к себе, иногда надо просто принять, что это не твой человек.

Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Не так, как плакала при нём, когда ещё надеялась разжалобить. Совсем по-другому. Тяжело, взахлёб, всем телом, некрасиво, так что заболела грудь.

Потому что вдруг очень ясно увидела ту картинку, которую рисовала себе двенадцать лет. Наш дом, нашу кухню по утрам, его руки у меня на плечах. Мальчика, похожего одновременно на него и на Макса. И поняла, что ничего этого не будет, никогда. Ни через год, ни через десять.

И что он меня теперь ненавидит. Я его так достала, что он меня ненавидит.

А ведь всё могло быть иначе. Мы могли остаться друзьями, он звал бы меня на шашлыки, поздравлял с Новым годом. Может, я бы даже подружилась с этой его Аней, она ведь, наверное, нормальная, раз он её так любит.

Я сама всё испортила, своими руками.

Инна обнимала меня и гладила по спине, ничего не говоря. Я плакала, пока не кончились силы, а потом просто сидела, уткнувшись ей в плечо, и смотрела в одну точку на стене.

— Я уеду, — сказала я наконец. — Пусть живёт как хочет, раз я ему не нужна.

Инна кивнула.

— Вот и правильно, так будет лучше, вот увидишь. Уедешь, развеешься. Море, солнце, новые люди. Начнёшь всё с чистого листа.

— Спасибо, Инн, — я сжала её пальцы. — Правда, спасибо, что приехала.

Она улыбнулась и обняла меня крепко, по-сестрински.

— Всё будет хорошо, Оль, слышишь? Всё будет хорошо.

Когда за ней закрылась дверь, в квартире стало так тихо, что я слышала, как тикают часы на кухне. Я долго сидела в темноте, не включая свет, потом взяла телефон.

Контакт Глеба был в самом верху, в избранном, с фотографией, которую я сделала три года назад на дне рождения Влада. Он там смеялся, отвернувшись, и даже не знал, что я его снимаю. Я помнила этот снимок до последней тени на его лице.

Звонить было бесполезно, мои вызовы до него больше не доходили. Я смотрела на его лицо, пока экран не погас, потом разблокировала снова.

«Изменить». Прокрутила вниз. «Удалить контакт».

Палец завис над кнопкой, сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Секунда, две, три. Я нажала.

Экран мигнул, и его не стало. Ни фотографии, ни номера. Двенадцать лет исчезли в одно касание, и на их месте осталась пустая строчка в списке.

Я положила телефон на тумбочку, легла, не раздеваясь, свернулась под пледом и долго лежала, глядя в темноту. Мысли возвращались к Глебу, но я гнала их.

Я думала о море.