Глава 19

Вечер вторника я провела в студии. Ужасно хотелось на свидание с Покровским, но сильнее — помучить его. Маленькая женская месть и способ продемонстрировать свою независимость и обособленность в одном флаконе. Занимаясь, поняла еще и то, что не хочу раствориться в другом человеке. Он сильнее меня, и характером, и физически, в нем отчетливо прослеживаются замашки — не побоюсь этого слова — диктатора, и, если сразу не заявить о своей позиции, очень скоро я перестану существовать как отдельная единица общества. Достаточно того, что я в полном его подчинении по меньшей мере сорок часов в неделю.

В среду утром случилось ЧП, что-то касаемо его нового дела. Изъяснялся он как обычно туманно, настаивал, что расскажет лишь на свидании, подтрунивал, что намерен добиться его любой ценой, включая шантаж и интриги. Весь день он разгребал последствия, освободился ближе к ночи, о чем сообщил мне в сообщении, вместе с пожеланием видеть исключительно сладкие сны.

В четверг утром пожаловался, что видел их сам. Я, конечно, посмеялась над ним, не признавшись, что проснулась мокрая на сбитых простынях. Снова назначили свидание на вечер, но днем я набралась храбрости и позвонила его матери. И встречу назначила она. Отказаться равно оскорблению, свидание накрылось, но я на удивление приятно провела время в ее компании.

В пятницу у меня была репетиция перед субботой, Покровский поскрипел зубами, но промолчал, а на следующий день, в обед, приехал на взводе и не успел даже разуться — мы серьезно поругались. Он не хотел, чтобы я участвовала в инсталляции, я настаивала, что буду, никто не хотел уступать и соглашаться на компромисс, я подло припомнила ему бывшую и он ушел, хлобыстнув моей и без того держащейся на честном слове дверью.

У входа в павильон меня ждал его юрист со своей версией договора, разительно отличающейся от той, что подготовил куратор проекта. Через час горячих баталий, за которые мне было невероятно стыдно, прибыл взбешенный Эдриан Майн, наговорил гадостей и грубостей, я поняла хитрый замысел Покровского, но была уже настолько взвинчена и оскорблена, что поставила художника перед фактом — либо он подписывает соглашение с лояльными для меня условиями, либо может искать другую танцовщицу. Нарисовав жирную точку рядом со своей подписью, мысленно сказала «выкуси!» и провела языком по зубам, которые в тот момент показались острыми. Почти как в тот момент, когда я добилась опеки над братом.

До выступления, как ни странно, оставался еще час, половину времени я провела на улице, но так и не пришла в себя. Кровь бурлила! Хотелось что-нибудь разбить, на кого-нибудь наорать, я даже щипала себя за запястье, пытаясь резкой болью притупить ярость, но не преуспела, а лишь разозлилась сильнее, теперь еще и на себя.

И когда влетела в гримерку, от черных точек гнева перед глазами не сразу увидела довольно большую белую коробку с огромным красным бантом. В ней — изумительное шелковое платье алого цвета, с глубоким вырезом по бедру и открытой спиной. Гораздо откровеннее того, в котором я выступала в первый раз. Гораздо! Я обалдела, примерила. Поняла, что от мурашек, которыми я непременно покроюсь с головы до ног, соски будут вызывающе торчать, порылась в коробке и под ворохом бумаги тишью нашла липкие силиконовые накладки на грудь. И карточку.

«Страстной и волевой».

Инсталляция полыхала от моего танца. Я не видела его, я старалась вообще никого не замечать, лишь выплеснула в своих движениях все эмоции, всю кипучую энергию, досаду, гнев, разочарование, негодование. Эдриан снова вышел в зал принимать похвалы, я отправилась в гримерку переодеваться. Никаких «на бис» не предполагалось, так было заявлено в программе, после моего выступления в будку выстроилась живая очередь, где каждый мог сделать пару движений, всколыхнув свет и музыкальное сопровождение, и сфотографироваться для социальных сетей. Маркетинг в чистом виде, до которого лично мне не было никакого дела.

На парковку вышла обессилевшей и неспособной на ругань. Покровский преподнес охапку алых роз на длинных стеблях, которые я не смогла удержать и ему пришлось нести их до машины самому. Донес до своей.

— Я прибыла на личном автотранспорте, — сообщаю сухо.

— Ярослав перегонит. Сядь и пристегнись, пожалуйста.

Мягкость просьбы не оставляла выбора, но ощущение, что он мной манипулирует, снова подогревает градус. Я резко дергаю ремнем, его клинит, пробую снова и снова с тем же результатом, пристегнуться никак не получается, в итоге я просто психую и скрещиваю руки под грудью, принимая закрытую позицию.

Покровский заводит двигатель, чтобы стало теплее, но с места не трогается и отстегивается сам, разворачиваясь ко мне.

— Я не способна на конструктивный диалог, — ставлю перед фактом.

— Вижу, Вер. Выслушаешь?

— Не думаю, что готова, — отвечаю честно, чеканю, слова из меня точно монеты на мостовую, тяжело, со звоном, подскакивая и прокатываясь ребром с непредсказуемой траекторией.

— Я безумно ревную тебя. Безумно, Вер, до темных кругов перед глазами.

— Думаешь, у тебя есть на это право?! — вспыхиваю в секунду, расцепляя руки и разворачиваясь к нему. Атакую, набрасываюсь! И силы вдруг откуда-то появились, удивительно.

Покровский немного отстраняется. Хмурится. Но выглядит скорее раздосадованным, чем злым.

— Считаю, что подобная эмоция логична, когда ты в отношениях и испытываешь сильные чувства. Особенно, на начальном этапе.

— Отношения? — смеюсь зло. Он темнеет лицом, я понимаю, что перегибаю, но остановиться не в состоянии. Обида кислотой выжигает внутренности и выплескивается через рот в беспощадной едкой тираде: — Какие отношения, Владислав Михайлович? Мы скорее коллеги, чем пара!

— В самом деле так считаешь? Так важен факт наличия официального свидания?

Он немного округляет спину и едва заметно морщится. А меня словно ведром холодной воды обдает, отрезвляя. Ему больно. От моих резких, пропитанных кислым ядом разочарования слов ему больно физически. Но над ответом думаю. Не хочу врать только чтобы облегчить его состояние, прикрываю глаза и прислушиваюсь к собственным ощущениям. К тому, что подсказывает сжавшееся от страха потерять стимул биться сердце.

— Нет, — отвечаю на выдохе.

Теперь глаза закрывает он. Выглядит измученным, морщинки как-то особенно выделяются, хотя его лицевые мышцы не напряжены. Он словно постарел за этот день, впервые чувствую разницу в возрасте. Она по-прежнему меня не смущает, он все так же привлекателен в моих глазах, но я вижу, как тяжело ему дались последние часы.

— Я даже не подозревал, что чувства могут быть такими убийственно сильными, — бормочет, растирая лицо ладонями. — Хочется продолжить разговор поближе к больнице, чтобы был хотя бы призрачный шанс, что меня откачают.

— Ты заставляешь чувствовать вину, — обижаюсь и расстраиваюсь, надув губы как ребенок.

Он долго смотрит на них, еще какое-то время разглядывает черты лица, а я вдруг понимаю, что он таким образом релаксирует. Сосредотачивается на том, что ему нравится, замещая негатив.

— Я честно пытаюсь объяснить, что творится у меня внутри. Компенсирую привычку держать непроницаемое лицо, чтобы ты лучше меня понимала.

— Да понимаю я, — морщусь, импульсивно откидываясь спиной на сиденье. — Но это не значит, что я обязана быть с тобой во всем согласна.

— И это понимаю уже я. Мне бы, бесспорно, было приятно, если бы ты согласилась на мои условия. Я ощущал бы себя королем мира, лопаясь от гордыни и чувства собственного превосходства. Какое-то время.

— А после? — хмыкаю невесело.

Знаю уже, к чему он подводит. Хочется думать, что интуитивно знала всегда, от того и уперлась как баран. По большому счету, мне хватило и первого выступления. Я бы даже не расстроилась, если бы Эдриан сегодня дал мне хорошего пинка под зад. Не очень-то мне по душе такое пристальное внимание. Фотографии эти в сети, комментарии на сайте, о которых говорил Саша и которые мне откровенно страшно читать.

— Теперь осознаю, что был бы ужасно разочарован, — признается после довольно долгой паузы. — Мне не нужна марионетка в спутницы по жизни. Я жажду тебя именно такую, неуступчивую в принципиальных и значимых для тебя вопросах, умеющую настоять на своем, дать отпор, противостоять. Если потребуется — дерзко и вспыльчиво.

— Платье роскошное, — тянусь к нему, он подставляет щеку.

— Я горел на тебя смотреть. Но хотелось придушить каждого мужика в зале.

Всю дорогу мы молча держимся за руки. Было сказано слишком много, эта продолжительная стычка высосала все жизненные силы. Когда подъезжаем к дому, он устало трет переносицу, прогоняя сонливость, улыбается и преодолевает ровно половину пути до полного нежности, согласия и принятия друг друга поцелуя.

— Как ты смотришь на то, чтобы остаться спать на моем диване?

— Я доеду, Вер. Просто немного устал. Не переживай.

— А если так… — я замолкаю, особо тщательно подбирая слова, чтобы передать собственные ощущения: — У меня нет сил на продолжение вечера, но я предпочла бы засыпать, обнимая тебя.

Поднимаемся, проходим в квартиру. Покровский разувается и аккуратно кладет букет на пол, снимая пиджак. Я вообще ни разу его в куртке или пальто не видела за все время, надо вытащить его на прогулку, а то эта мысль засядет в моей голове наравне с «я не видела птенцов голубя».

— Ты просто не хотела его тащить, да? — посмеивается, кивая на букет, в уголках глаз появляются морщинки.

— Ну, ты уже разулся, так что… — пожимаю плечами и иду сразу в спальню. Оттуда нахально шумлю: — Вазы под них нет, набери ванну!

Ложимся не раздеваясь. Это кажется самым безопасным и верным решением: ни мне, ни ему не хочется портить наш первый раз, не хочется довольствоваться усталой возней под одеялом. Пристраиваю голову на его плече, руку кладу на грудь, он обнимает меня за спину, фиксируя пальцы на талии, вторую руку опускает на мою. Расслабляемся и выдыхаем одновременно.

— Мне очень хорошо сейчас, — шепчет, обдавая теплым дыханием мою голову.

А мне вот вроде и тоже, но как-то не совсем. Сканирую свое тело изнутри и нахожу причину. Закидываю на него одну ножку, трусь об него носом и мурлычу:

— Идеально.

Покровский хмыкает, я — моментально проваливаюсь в сон.