Глава 34

— Ты чего тут? — лопочу вместо приветствия, когда он подходит.

Несчастную «Ласточку» качает от порывов ветра, создаваемых проносящимися автомобилями. Волосы в лицо лезут, придерживаю их обеими руками.

— Мимо проезжал, — Терехов криво улыбается и натягивает на мою голову капюшон куртки. Его пальцы касаются моего лица, я дергаюсь назад и влетаю спиной в приоткрытую дверцу. Костя невесело хмыкает, сует руки в карманы и отводит взгляд.

Очередной водитель считает себя обязанным посигналить на полном ходу, я морщусь и ломаю себя просьбой:

— Откати, пожалуйста. Одной не справиться, боюсь, кто-нибудь влетит. Выставить на дорогу нечего, себя разве что.

— А себя не жалко? — осуждает взглядом, я только плечами пожимаю: о себе привыкла думать в последнюю очередь, а вот память о папе хочется сохранить. — Рули, — улыбается краешками губ и, когда я сажусь на водительское, упирается руками в раму.

Худо-бедно оказываюсь на обочине: поток сумасшедший несмотря на позднее время. Сижу прямо в свете фар его роскошной тачки, он смотрит, встав в паре шагов, чтобы, наверное, было видно меня всю. Было б что разглядывать: я в спортивных штанах, безразмерной куртке и с небрежным пучком на голове. Но подсветка на уровне. Как в аквариуме, бессмысленно открывая и закрывая рот, потому как разговаривать с ним ну вот вообще никакого желания. И все же, вежливость никто не отменял.

— Спасибо, выручил, — выдавливаю скупую благодарность.

— Подвести?

— Кость…

— Что ты, на хрен, думаешь, я с тобой сделаю?! — вспыхивает внезапно. Толкает дверцу рукой, от чего та открывается на максимально возможную ширину и… немного больше. Со скрежетом металла в мое сердце впивается острый кинжал скорби. — Блядь… прости, — он пытается закрыть ее, но очевидно даже мне, что это бесполезно: теперь можно только выломать окончательно.

«Влад все исправит. Все починит», — успокаиваю себя мысленно, считаю от одного до четырнадцати, крепко сжимая руль.

Выхожу: сидеть на обочине в машине без возможности закрыться прельщает меня еще меньше, чем перспектива пройти три километра по знакомому району.

— Вер, прости, — Терехов морщится. — Я не специально, клянусь. Я заплачу за ремонт.

— Не стоит, — цежу сквозь зубы. — Я пойду. Домой хочу.

— Нет, не пойдешь, — чеканит жестко. — Ты сядешь в мою машину, я отвезу тебя, и мы поговорим.

— О чем, Кость? — вскидываю брови, таращусь на него во все глаза. Изумление даже наигрывать не приходится, я в самом деле поражена.

— О нас, — отбивает резко.

Вижу, что злиться начинает: желваки играют, глаза мерцают нездоровым блеском. Но, черт меня дери, почему это должно стать моей проблемой?!

— Нет никаких нас, — отражаю хмуро. — Давно нет. А то, что было… знаешь, смешно вообще, — расхожусь неожиданно, раздраженно посмеиваюсь даже. — Я поверила тебе. Ну, в твой рассказ в гримерке. В самом деле поверила, мне родители в свидетельство о рождении эту уникальную особенность характера прописали. Исключительную наивность, то есть.

— Я сказал правду, — огрызается, я останавливаю его, выставив вперед ладонь.

— Разговор предполагает, что собеседники слушают друг друга, не так ли?

— Валяй, — хмыкает, заталкивает руки в карманы.

Понятно, что мои слова ни до мозга, ни до сердца не доберутся, но я так взвинчена сегодня, что по фигу. Продолжаю.

— Я тебе поверила. Приняла все твои слова за чистую монету. Но о чем говорят твои действия, м? Ты хоть на секунду задумайся, что ты делаешь вообще? Я раньше не понимала, а теперь уверена: влюбленный мужчина ни за что не стал бы делиться. Даже чтобы самому себе что-то доказать. Не позволило бы банальное эго. Ты же просто игрался и продолжаешь делать это сейчас.

— Чушь! — рявкает мне в лицо, опуская руки вдоль тела и подаваясь вперед. Набрасывается, атакует с громкими признаниями: — Я тебя люблю! Всегда любил, потому и отпустил, но не смирился!

— Вот уж в самом деле чушь, — бормочу на выдохе, тру лоб.

— Откуда тебе знать, что внутри у меня творится? Откуда, блядь?! Извините, недостаточно благороден для тебя оказался! — ехидничает и сдувается, проговаривая неожиданно спокойно: — Но это не значит, что я любить не могу, Вер, — как будто весь запал разом испарился, оставив только тихо тлеть черную душу. — Не значит это ни-ху-я.

— Кость, я с невестой твоей ужинала недавно, — пытаюсь использовать последний аргумент. Говорю четко, разборчиво, спокойно, как с умалишенным. — Ты женщине другой предложение сделал, осознаешь ты?

Терехов немного округляет глаза, а потом вдруг разражается громким смехом, театрально задрав подбородок к затянутому тучами небу. Отшатываюсь.

«Точно сбрендил» — думаю ошарашено.

Надо уходить и уходить срочно, пока он не выкинул какой-нибудь дикости. И то, что он после пожалеет, мне вряд ли как-то поможет.

Лезу за сумкой в машину и проскальзываю мимо него, быстро удаляясь.

— Вер, подожди, — все еще посмеивается, догоняет. — Ты и вправду наивна, но тебе даже идет.

— Да-да, спасибо и всего хорошего, — отмахиваюсь и ускоряю шаг.

— В это интересное положение меня твой женишок обожаемый поставил, — будто кол мне в спину вбивает, и я резко останавливаюсь. — Не сам, разумеется, но… я и пожрать люблю и пожить еще хочется.

— Кость, что ты несешь? — выдуваю, устало посмотрев на него.

Улыбочка эта его от уха до уха только подтверждает мои опасения касаемо его душевного здоровья.

— Вера, Вера… — цокает языком и осуждающе качает головой. — Ты понятия не имеешь, под какой мразью лежишь. Или имеешь? Все выше и выше взбираешься, малышка. Я, Радов, Покровский. Дальше только к самому черту в койку.

— Не собираюсь это выслушивать, — выпаливаю резко и снова шагаю в сторону дома.

Пульс от встряски заходится, но меня бьет озноб, пробирая до костей. Холод проникает в сердце и пронзает иглами сомнения, причиняя ощутимую физическую боль. Да еще и точно на грудь кто-то давит, сжимая ребра до хруста.

— Ты такое солнышко, Вер, — Терехов равняется со мной, притягивает к себе за плечи, сбивая с шага. Голос ласковый, мягкий. — Понимаю, почему он в тебя так вцепился. Теплая, домашняя, с такой же изуродованной судьбой. Он умнее, признаю. Я был слишком избалован, чтобы понять, что лучше уже не найду. Грелся бы на твоих сиськах и печалей не знал, но я дебил. А ты, Вера, дура.

— Класс, — брякаю недовольно.

— Ну, извини, — смеется тихо. — Давай я расскажу тебе о своей, с позволения сказать, помолвке с самой беспринципной сукой в городе.

— И зачем мне это? — бубню, скрещивая руки под грудью.

— Да скучно идти, — посмеивается. — Довезти не получилось, но не проводить не могу. Задатки воспитания и у меня присутствует, знаешь ли.

— Кость…

— Это всего лишь разговор, — чеканит сухо, сжимает мое плечо, неприятно впиваясь пальцами. Веду рукой, морщусь, но он как будто не замечает. — Я когда тебя на выставке этой увидел, ну, думаю, судьба. В целом, так и вышло. Как считаешь, долго нужно расплачиваться за ошибки?

— О чем ты? — лопочу с беспокойством, бросаю на него взгляд, спотыкаюсь.

— О преступлении против личности, — поясняет, поймав меня. — Знаешь, склад мне было даже не жалко. Подумал тогда — заслужил. Дорого мне моя выходка обошлась, врать не буду, но… мстить? Тебе, что ли? Смех. Но сейчас… Радов — просто душка в сравнении с Покровским. Этот размениваться не стал.

— Да поясни ты нормально! — рявкаю, не выдержав. — Хватит круги нарезать!

— Утро после той встречи у бара, — проговаривает отстраненно. — Под дворником сложенная пополам фотография. А на ней — моя горячо любимая сестренка берет в рот два здоровых члена. Глазища горя-я-ят… даже предъявить нечего. По кайфу ей было.

— Это не он, — блею жалко и отрицательно мотаю головой. — Не знаю, с кем она была, но не с ними.

— Ты лучше меня знаешь участников, — потешается, но вряд ли ему весело.

— Он со мной был, — выпаливаю противным дрожащим голосом. — Со мной! Не надо всех под одну гребенку!

— А кто говорит о той ночи, Вер? — хмыкает. — На снимке дата была. Еще в том году сестренку осчастливили. Тормознул, выждал, момент выбрал.

— Я тебе не верю… — шепчу и снова спотыкаюсь, зажмуриваясь.

Дышать трудно. Больно! Не может быть, просто не может! Он бы никогда не поступил так… наверное. Что я вообще знаю о нем, кроме того, что он показывает и рассказывает сам? Что он за человек?

— Да ты не переживай так, Вер. Сестра не в накладе. Мне только мерзко, у нее все прекрасно. Идиотка… — он сплевывает и убирает с меня руку, сжимая кулаки. — Методы у него действенные, Вер. Всегда в яблочко. Я много всего слышал, на рожон старался не лезть, никто уже не лезет, все конкуренты отвалились едва его папаша в ящик сыграл. Развернулся. Амбиции вперед него родились и этому только завидовать можно. Поэтому, когда понял, что моему бизнесу пиздец в скором времени, резко начал искать бабки на новый, — дышу, как гончая в упряжке. Мелко, быстро, слезы в глазах стынут, но слушаю молча, не перебиваю больше. — И вот тут нарисовался Северский. Константин, — понижает голос и паясничает, изображая, судя по всему, отца Камилы. — У меня к тебе взаимовыгодное предложение. Я хочу дожить до внуков. А мне куда деваться? Что? Любовь? Да кому нужна она, любовь моя… тебе вот нужна? Нет, у тебя своя. Большая. Я, кстати, в сауне с ним как-то отдыхал. Давно дело было, но, знаешь, невольно взгляд да бросишь.

Закрываю глаза, чувствуя, как по щекам слезы катятся. Сердце мотает, стучит так неравномерно, словно не определилось еще, разогнаться и взорваться или просто остановиться.

— Выродок он, Вер, — добивает отстраненным шепотом. — Не знаю, какая клоака его породила, но ни одна адекватная баба своего ребенка в коробке у ворот не оставит. Ни семьи, ни ценностей. Подлый уебок, действующий исподтишка. Шантаж, подкуп, откаты, ничем не брезгует. Благородство это все напускное… блевать тянет. Невестушка моя ему под стать, но эта еще и тупая и скрыть то, что папашу своего она попросила мне денег всучить не смогла. Визжала как припадочная — ты мне всем обязан! Ты никто без меня! Ты не посмеешь меня бросить! — теперь ее передразнивает и ржет.

— Что-то не очень похоже на разговор о нас, — говорю тихо и заторможенно.

— Давай уедем, а? — выпаливает неожиданно, хватая меня за руки. — Ты и я, похуй на деньги, ничего они не дают, кроме геморроя. Ты и я, Вер. Я изменился, клянусь! Устроюсь на скучную работу, где-нибудь подальше отсюда, создадим семью, без грязи всей этой, в которой детям не место. Прямо сейчас, сядем в машину и уедем!

— Я… я… — бормочу, снова задыхаюсь.

Как же он смотрит на меня. Сколько огня, сколько надежды, восхищения и… безумия. Мнет мои пальцы, ждет ответа, как будто есть хоть мизерный шанс, что я скажу «да». И так грустно с этого. Так тошно. Потому что в самом деле есть. Потому что разочарование топит меня, утягивает на самое дно, в ил, в зловонную топь.

— Решайся, — подначивает горячим шепотом. — Решайся, малышка, нам хорошо будет вместе, обещаю, все сделаю для твоего счастья. Никто больше не нужен, ничто не нужно, нет ничего важнее!

Внутренний мир корежит. Белое с черным мешает, всю правду наизнанку выворачивает. Выглядит искренним, к истории его не подкопаешься, да и когда-то я в самом деле мечтала создать с ним семью. Информацию приходится обрабатывать со сверхзвуковой скоростью, решение принимать в моменте. Сердце, разум, логика, все работает сообща, отбрасывая шелуху.

— Что скажешь? — переспрашивает в нетерпении.

Вдыхаю и выдыхаю вместе с ответом.