Глава 36

Это не объяснить. Чувство, когда близкий человек должен сообщить что-то ужасное, но медлит из сострадания и твоего плачевного состояния. Я еще даже глаза не открыла, но по запаху понимаю, что в больнице, а по тихому шелесту тяжелого дыхания, что не одна.

Очнулась я какое-то время назад. Какое — с точностью сказать не могу. Слезы из-под ресниц сочатся, в носу вода, хлюпаю, но меня никто не решается тревожить. Даже тронуть опасаются.

— Сестренка… — Саша не выдерживает первым, шепчет, зовет.

Зажмуриваюсь.

— Кто? — хриплю страшным голосом.

— Салим, — вымучивает ответ через долгую паузу. — По дороге в больницу.

Я не знаю, куда выплеснуть всю ту горечь, что заполнила меня. Не знаю, куда деть скорбь. От чувства вины даже не мечтаю избавиться, оно — мой верный спутник на всю оставшуюся жизнь. Во мне наверняка куча обезболивающих: я не чувствую синяков и ссадин, что обнаружу утром, не чувствую тошноту от легкого сотрясения. Но я умираю в ту минуту, по-другому не сказать. Меня разрывает на куски, на кровавые лоскуты! Так невыносимо больно!

И когда на мою грудь чьи-то заботливые руки опускают подушку, я быстро подтягиваю ее к своему лицу и кричу так громко, как только могу. Жутко, страшно, долго, пока воздух не заканчивается в легких. А после — плачу. Навзрыд, не таясь, не убирая защитного барьера, скрывающего меня от мира. От любимых. Они все рядом, я каждого чувствую, по-разному. От Саши веет щемящей сердце жалостью. От Влада — согревающим теплом заботы. От Ярослава — мощный заряд поддержки и обещание поквитаться. От Кости… только боль. Душевная, телесная, на всех уровнях. Но это помогает принять свое состояние.

Когда совершенно выбиваюсь из сил, убираю подушку от лица и открываю глаза. Уже светает, в серости комнаты вполне различаю их лица. Терехов на соседней койке полулежит. Влад — сидит на стуле рядом со мной. Сашка на полу устроился, пристроив голову у моих ног. Ярослав каменным исполином у кровати замер.

— Простите… — мямлю с дрожью. — Простите меня. Я… миллион раз. Миллион. Позже, совсем в ночи, никогда же, ничего такого, свои же все уже, дураки, но свои. А эти — нет. А у меня этот припадок. Как ватная. Простите. Костя, прости меня. И Салим… — снова всхлипываю, губы уродливо кривятся.

Закрываю лицо руками и заставляю себя собраться. Я не бывшего любовника оплакиваю. Не друга, никогда он им мне не был, придумывать сейчас — убогое лицемерие. Я себя жалею и только. Как я, бедняжка, жить буду с чувством вины таким чудовищным?

— Я с ним в скорой ехал, — произносит Ярослав негромко. — Просил тебе кое-что передать, — убираю руки от лица и смотрю на него выжидающе. — Я бы влез даже за Катрин, — очевидно, цитирует.

Прыскаю и нервно смеюсь, качая головой и вытирая вновь выступившие слезы. Катерина в пятом подъезде живет. Гостей мужского пола любит безмерно и принимает всегда с охотой, за довольно скромную плату. Вот так ненавязчиво на прощание он назвал меня шлюхой. После того, как плечом к плечу сражался с тем, от кого когда-то отбивал.

— Я в участок, — вновь говорит Ярослав. — Вся четверка там.

— Я к Киру, он на этаж ниже, — Сашка поднимается, оба по очереди целуют меня в подставленную щеку и уходят, выкатывая еще и Терехова, козырнувшего мне на прощание от пустой головы.

Дверь закрывается, и мы с Покровским остаемся наедине.

— Обследование провели, — сообщает сухо, осипло. Сидит сутулившись, уперевшись руками в колени, смотрит в пол. Даже представить не могу, что у него в голове творится. — Внутренние органы в порядке, повреждения лишь мягких тканей, но за общим состоянием пару дней придется понаблюдать в контролируемой среде.

Втягиваю нижнюю губу, обкусываю, бровки домиком, волнуюсь почему-то страшно.

— Не обнимешь меня? — щебечу жалобно. — Не поцелуешь?

— Вера… — выдыхает с надрывом, сразу же разворачиваясь ко мне, захватывая лицо в горячие ладони. — Девочка моя любимая, — хрипит в мои губы, жадно целует.

Чувствую его дрожь, саму трясет нещадно, как наркоманку, наконец-то получившую свою дозу. Двигаюсь к стене, он устраивается рядом, на боку, стараясь не касаться моего тела, но я прижимаюсь к нему сама. Мне — необходимо. Объятие через боль, прикосновения, жар его тела, нет в те минуты потребности острее. Хотя, есть.

— Хочу тебя, — выпаливаю полушепотом.

— Вера, ты избита, — возмущается практически, но голос ломается, знаю же, что желает меня не меньше.

— Я почти не чувствую, обезболивающее же, — бормочу, опуская руку к его ширинке. Сжимаю член, обмениваемся жаркими выдохами.

— Я рядом только когда… — пытается вывалить на меня своих тараканов, но я безжалостно давлю их:

— Ты рядом именно тогда, когда сильнее всего мне нужен. Жить не смогу, если с тобой что-нибудь случится. Дышать не смогу. Сердце остановится. Люблю тебя, так сильно тебя люблю.

Целую, быстро переворачиваюсь на другой бок, спиной к нему, он в этот момент расстегивает ширинку на брюках. Приподнимает одеяло, задирает казенную ночную рубашку, двигается ко мне вплотную, член скользит в промежность. Содрогаюсь, принимая его в себя, зажмуриваюсь до искр перед глазами, сплетая наши пальцы в тугой клубок. Каркас кровати ударяется о стену от импульсивных нетерпеливых толчков, но я даже не думаю в тот момент, что с обратной стороны может кто-то находиться. Я, наверное, впервые в жизни думаю лишь о себе. И мне нужно снять стресс самым примитивным способом, иначе меня разметает на молекулы из негативных эмоций. Если не вбросить гормонов радости, меня поглотит чернота. И едва я получаю их, практически моментально вырубаюсь, чувствуя на голове его горячее неравномерное дыхание.