Глава 37

Наперекосяк. Единственное не матерное слово, которым я могу охарактеризовать последние события в своей жизни. Желание вставать с постели отсутствует напрочь, хоть прошла уже неделя и мне не просто можно, а нужно. Но, тело болит, душа болит, низ живота и поясница от начавшихся точно в срок месячных — тоже.

Похороны Салима весьма символично пришлись аккурат на мой день рождения. Не то чтоб я как-то по-особенному его отмечала из года в год, но определенные надежды именно на этот все же питала. На деле, принимать поздравления было невероятно тяжело, а из-за популярности в сети, меня пронзило не десятком игл вины, а сотнями.

Покровский ездит в офис без меня. Последние три дня я работаю удаленно из его квартиры, без удовольствия и энтузиазма, просто чтобы не сойти с ума от безделья. Приезжает он точно по окончанию рабочего дня, обращается со мной как с хрустальной и опасается лишний раз притронуться, зато косые взгляды бросать горазд. Так и не задал ни одного вопроса, смиренно ждет, судя по скорбной физиономии, когда я соберу свои не свои вещи и съеду. А мои слова в больнице — это видимо так, припадок в бреду.

— Ты меня раздражаешь, — говорю вдруг, когда он пытается лечь так, будто я смертельно больна. Просто говорю, в потолок, сухая констатация, не более.

Покровский тщательно обдумывает ответ и делает это так долго, что меня от злости на кровати подбрасывает. Резко сажусь и бросаю грубо:

— А сейчас — вообще бесишь!

— Вер, — вздыхает. — Хочешь поговорить — давай поговорим. Только, умоляю, не ори, у меня адски болит голова.

— Так мы поэтому как соседи живем? — набрасываюсь с язвительной претензией. — Потому что у тебя голова болит? Ну так выпей таблеточку и хотя бы обними меня нормально! Или это расплата за то, что я не забеременела? Не оправдала твоих ожиданий? Не можешь придумать, как бы сплавить теперь испорченный инкубатор?

На повышенных. Намеренно. В глазах злые слезы стоят, задеть его — жизненно необходимо. Услышать ответную претензию в голос, вывести из себя, вынудить раскрыть все карты.

Покровский молча скрипит зубами, пережевывая мою вспышку слепой ярости. Смотрит мне в глаза, тяжело, в упор, не моргает практически. А мне невыносимо его бездействие. Отчужденность под маской заботы высасывает последние силы. Теперь я в самом деле чувствую себя больной, со скомканной как неудачный рисунок судьбой.

— Если ты пытаешься мне свои мысли прямо в мозг подгрузить, разочарую, — сообщаю без эмоций, спокойно.

Ложусь, отворачиваюсь, кое-как обнимаю себя, подтягивая колени к груди. Давно себя такой одинокой не чувствовала. Это… холодно. Промозгло, сыро, темно, точно в погребе заперта без возможности выбраться. Мелко дрожу под пуховым одеялом, оно слишком легкое, невесомое практически, давления катастрофически не хватает.

Нет. Не могу. Не успокоюсь так, невыносимо.

Отбрасываю одеяло и начинаю торопливо одеваться. Не в домашний костюм, в джинсы влезаю и толстовку с капюшоном.

— Куда ты? — выдувает устало.

— Погреться, — отвечаю абсолютную правду и выхожу из комнаты.

— Ночь, Вера, — его вялые попытки меня остановить кажутся забавными. Хихикаю даже, заталкивая ноги в кроссовки, которые купил мне он.

— Вот черт… — смотрю на свои ноги, поочередно приподнимаю мысы. — Слушай, ну босая не уйду. Потом отдам, ладно?

— Чего ты добиваешься своими нападками? Разувайся и проходи, поговорим спокойно.

— Да к "евгении марковне" твои разговоры, — отмахиваюсь равнодушно, снимая куртку с вешалки, — твою гипертрофированную заботу, твои дорогие подарки и обещание жениться. Ты ведь этого ждешь стоишь? Кольца?

Молчит.

А у меня вдруг сердце на осколки разлетается. Ну как же так? Разве не должен он хотя бы попытаться меня задержать? Разговор? Это все, что он может мне предложить?

Колечко снимаю, жалобно хлюпая носом. Пытаюсь не плакать, плотно сжимаю губы, обещаю себе дать волю за дверью, умоляю не унижаться, но слезы все равно сплошным потоком, плотину прорвало и залатать наспех не выйдет.

Протягиваю ему кольцо, он — принимает.

Не завыть бы от отчаяния. Хотя бы не завыть в голос!

Кидаюсь к входной двери, открываю верхний замок-щеколду. Дергаю ручку — заперто. Кручу вправо до упора средний замок. Дергаю. Заперто. Лезу в сумку за ключами, умирая от того, что он смотрит мне в спину, вставляю в замочную скважину, он вроде бы вошел, но провернуть — никак.

— Да что ж такое, — бормочу в отчаянии.

— Я замки сменил, Вер, — оповещает сипло. — Ты не выйдешь. Не отпущу.

Толкаюсь лбом в дверь и рыдаю уже не сдерживаясь. Сумку роняю, ключи на кафель со звоном падают, снова обнимаю себя, вцепляясь в куртку мертвой хваткой, слышу глухой удар головы Покровского рядом и немного выше своей, чувствую жар, исходящий от его тела… и наконец-то крепкое объятие.

— Кольцо зачем забрал? — хнычу, перекладывая свои руки на его.

— Так швырнула бы, — шепчет в висок, целует. — Ищи его потом. Снова.

— А до истерики зачем довел? — очень капризно выталкиваю, шумно шмыгая носом.

— Так сколько храбриться и держаться можно? Это моя обязанность.

— Твой священный долг — обнимать меня, — ворчу уже, всхлипываю без слез.

— Кисунь, мне даже смотреть на тебя больно, — вздыхает. — Я обнимал. Осторожно.

Ослабляет захват, расстегивает и снимает с меня куртку. И после того, как я скидываю кроссовки, поднимает на руки.

— Я тебе столько боли принес, куда еще?

— И при чем тут ты? — недовольно растягиваю и поджимаю губы.

— Мы нашли заказчика нападения, — он морщится и несет меня в гостиную, устраиваясь вместе со мной в кресле.

— Те, из соседнего города?

— Нет, любимая. Гораздо ближе.

Когда он рассказывает, поглаживая мои колени, у меня какое-то ощущение нереальности появляется. Господи, да разве так можно? Разве так в современном мире бывает? Откуда в людях столько жестокости?

Разумеется, никакой случайности не было. Меня ждали и не первый день. Инициатором выступила Северская, она призналась Терехову, надменно заявив, что он ничего не докажет. Костя и не собирался, достаточно было того, что есть показания свидетелей, указывающие на ее отца. Цепочка задействованных лиц кровь остужает. Северский отдал приказ, его подчиненный начал искать исполнителей и самым безопасным вариантом с его точки зрения были лоботрясы с моего района. Девочка возвращалась слишком поздно, парни выпили, обычное дело. Вышел на Салима, имен не называл, но Радов не настолько конченый, насилием не занимается. Послал его, но не просто так, а к конкретным гражданам, по профилю.

Когда за Северским пришли погоны, у него случился приступ. До больницы не довезли, судить некого. Терехов выписался сам, то есть, просто слинял ночью, а через день случилось знаменательное событие — он женился. У Влада в сейфе копия брачного договора, в котором обговорены все условия. Активы, бизнес, счета Северских — все в полном распоряжении Терехова, Камиле положено лишь весьма скромное ежемесячное пособие. И отдельный пункт — в случае измены со стороны супруги, она остается ни с чем. Организация на уровне — за часы все устроил.

— И она на это пошла? — уточняю с сомнением.

— Вряд ли он спрашивал. Дело по ее отцу не придали огласке, за ней оставался статус в обществе. Либо так, либо ничего, бизнес одна она не потянула бы. Но… я приехал не с работы, Вер. Сегодня были ее похороны.

— О, Боже… — шепчу с ужасом. — Костя…

— Нет. Сама, — Влад слабо морщится и устало откидывает голову на спинку, продолжая тихо рассказывать. — Записала видео на телефон. Обвиняла его и меня в смерти отца, наглоталась на камеру таблеток, отправила нам. Не думаю, что она планировала умирать, наверняка рассчитывала отделаться промыванием и парой дней в больнице, а после выбить для себя более щадящие условия содержания. Одного не учла: входную дверь надо было оставить открытой. Терехов первый приехал, успел вызвать МЧС. Пока те доехали, пока вскрыли… время упущено.

Я не очень хороший человек — именно этот вывод напрашивается, когда пытаюсь уловить свои эмоции касаемо ее кончины. Их нет. Ни одной. Мне ее не жаль нисколечко, я не чувствую ни злорадства, ни удовлетворения. Мне просто все равно.

А вот перед Покровским стыдно. Целую его в щеку.

— И тут я со своими обвинениями… прости…

— Нет ничего важнее твоих обвинений. Но эта неделя, Вер. Каждый. Гребаный. День. Какой-то. Пиздец, — чеканит презрительно. — Но я рад, что прорвало тебя именно сегодня. Не вчера и не три дня назад, когда толком еще ничего не закончилось. Теперь мы можем вместе погрустить над тем, что София решила не торопиться.

Много раз мелко киваю и зарываюсь носом в его шею. Плачу тихо и горько, пока он гладит меня по спине.

— Влад, — шепчу, постепенно успокоившись.

— Да, любимая, — окутывает меня бархатным голосом с легкой хрипотцой.

— Колечко верни. Мне без него тревожно и неуютно.

— Оно давно там, где и должно быть. Ты такая невнимательная, когда нервничаешь…

***

Проснулась я с первыми лучами. От сердца ощутимо отлегло, оставив пустоту, которую я могла заполнить любыми эмоциями, но в одиночку этим заниматься не хотелось, а Влад так вымотался за неделю, что даже не шелохнулся, когда я поднялась. Не проснулся ни от шума воды в душевой, ни от запаха кофе с кухни. И я села рисовать. С натуры.

Когда закончила и отложила карандаш, разглядывая рисунок, Покровский потянулся и перевернулся на спину, закинув руки за голову.

— Теперь так, пока я не решил, что нравлюсь тебе только со спины, — бормочет сонно, не открывая глаз. Фыркаю и откладываю листы, забираясь к нему под одеяло. — Я серьезно.

— Потискаться сначала, — мурлычу, нагло устраиваясь прямо на нем. — Хорошо как…

— Не то слово, — улыбается, опускает на меня руки. — Один плюс со всего этого. Стресс ты заедала, — водит руками по ягодицам и прикидывает: — Не один даже плюс. Три, плюс-минус пятьсот грамм. Недурно, недурно… У нас много дел сегодня, Кисунь.

— Каких? — вяло ворочаю языком, млея от его ласковых поглаживаний.

— Сначала мы займемся любовью.

— Принято.

— Потом позавтракаем.

— Хорошо.

— Потом ты еще немного порисуешь, но будешь делать это обнаженной, чтобы я мог любоваться тобой.

— Вау, — брякаю от острого прилива смущения. — Ну… ок.

— Мы возбудимся до критической отметки и займемся горячим развратным сексом.

— Боже… — фыркаю ему в грудь и прячу наверняка подрумянившиеся щеки.

— Затем снова перекусим и залезем в джакузи.

— Кайф…

— Да… — шепчет на долгом выдохе. Делает глубокий вдох и неспешно вещает дальше: — И вот в тот момент, когда ты будешь абсолютно расслаблена, когда твоя речь будет медленной, а движения особенно плавными, когда мозг окутает сладкая нега, а мысли оставят твою голову, я задам тебе вопрос, который не дает мне покоя, — мое сердце на мгновение замирает, а после начинать трепыхаться в горле, мешая сглотнуть. — Какого хуя, пока еще Котова, ты не позвонила мне, как только заглохла на шоссе?