Глава 38

Боже, как же он орал. Не кричал, не вопил, он именно орал, да так, что сорвался на хрип. Не на меня, на Ярослава, но почему-то с этого было лишь страшнее. Сто пятьдесят квадратных метров наполнились слепой яростью. Ей пропиталась мебель, ковры, уверена, даже стены и кафель в ванной.

Конечно, я все ему выложила. Села на кровати рядом с ним, опустила голову и все-все рассказала. Как на исповеди. Начала с наших с Ярославом гипотез и закончила предложением Терехова укатить в закат. Не знаю, что выбесило его сильнее, но пока не появился Туров, он держался и мы успели чинно позавтракать. Я сидела мышкой и не поднимала взгляда, он отпиливал приготовленную мной яичницу, по звукам, вместе с тарелкой. Нормально было, короче. Терпимо.

А потом Яр почему-то зашел в бронежилете поверх футболки. От одного этого по позвоночному столбу мороз пошел, а когда он кивнул мне на дверь, предлагая слабонервным удалиться, меня трясти начало. Разумеется, никуда я не ушла, только ноги на стул подтянула, обхватив их обеими руками.

— Смешно, — Покровский коротко злобно посмеялся, оценив прикид друга.

Вытер рот салфеткой, поблагодарил меня за завтрак, поднялся, подошел поближе и первое, что сделал — врезал Ярославу кулаком по лицу. Удар у него поставлен хорошо, Турова повело, он смахнул со стола мою чашку с кофе, ловя баланс. Тряхнул головой и молча выслушивал мат-перемат, пока Покровский не охрип.

— Сними это дерьмо! — рявкает напоследок и садится обратно за стол.

— Чай с ромашкой? — пищу тоненько.

— Водочки бы, — брякает Ярослав, стаскивая бронежилет.

Организую нехитрую закуску, шныряя от холодильника к столу, пока Туров убирает осколки и вытирает кофе с пола. Он садится на стул, я — на колени к Покровскому. Мужчины молча опрокидывают по рюмке, Яр хрустко откусывает маринованный огурчик, Влад тянет меня за волосы, запрокидывая голову и шумно затягивается моим запахом, уткнувшись носом в шею. Немного неловко становится, но я и думать не смею о том, чтобы пересесть. Да и волосы, намотанные на кулак, не слишком к перемещениям располагают.

— Я тоже просчитался, — признается Влад осипло. — Мать — первая, на кого я подумал. Молчать, разумеется, не стал, задал прямой вопрос в тот же день. Отрицательный ответ меня удовлетворил чрезмерно, а вот о том, чтобы сообщить тебе я даже не подумал.

— Я — собираю информацию, ты — обрабатываешь, — скупо отражает Туров. — Логично. Всегда так было. Догадаться и уточнить должен был я.

— Не она… — выдыхаю с облегчением, но сразу же напрягаюсь. — А кто тогда?

— Хороший вопрос, Вера, — как будто бы хвалит Покровский, но радости мне это по понятным причинам не доставляет: предположений нет ни у кого. Какое-то время сидим молча. — Кто-то поимел сестру Терехова, — нарушает тишину и рассказывает Ярославу о снимке.

— Кому ж ты, блядь, поперек горла-то встал? — Туров нервно чешет голову. — У меня все под контролем, Влад. Каждый, без бравады, без преувеличения. Но кто-то явно лишний держит руку на пульсе и, вероятно, хочет устроить грызню, а мотивов я не вижу. Надо копать глубже.

Через пять минут Туров удаляется, очевидно, махать воображаемой лопатой, а я начинаю ерзать на коленях своего мужчины.

— Не делай так больше, — произносит Влад строго.

— Не буду, обещаю, — заверяю с запалом.

Кладу ладони ему на щеки и зацеловываю все, что не прикрыла.

— Это не шутки. Я должен быть в курсе, если происходит внештатная ситуация, какой бы безобидной она не выглядела, — пытается оставаться грозным, но заметно оттаивает. — Вера, я с жизнью едва не попрощался, когда сигнал тревоги получил. Много раз подряд. И мы могли бы никогда не выйти на Северского, если бы по нелепому стечению обстоятельств не обратились изначально к Радову.

— Нелепое стечение… — повторяю задумчиво, и мы сталкиваемся взглядами. — Опять, — презрительно кривлю губы.

— Мне тоже это порядком надоело. Закину мысль Ярославу.

Он легонько похлопывает меня по ягодице, а я… остаюсь сидеть.

— Перечишь мне, девочка? — Покровский вскидывает одну лишь правую бровь. Очень эффектно, влюбленная дуреха внутри меня любуется и томно вздыхает. — Как смеешь ты?

— Очень просто получается, если честно, — лопочу, морща нос и прочесывая кончик указательным пальчиком.

Влад на мгновенье пропускает улыбку, но какое-то время сидит молча, явно обдумывая нечто очень серьезное.

— Я могу поговорить при тебе, но ты должна согласиться на ряд условий, — подытоживает свои умозаключения.

— Огласи, — теряю былой запал и уверенность, но дать заднюю сейчас уже не вариант.

— Никаких вопросов. Никакого осуждения. Никаких обсуждений с кем бы то ни было, включая меня. Ты будешь знать и тебе придется с этим жить, не имея возможности поделиться, иначе последствия могут оказаться катастрофическими и сыграть против тех, кто тебе дорог.

Я размышляю минуты три, не меньше, переваривая его слова. После — пододвигаю к нему его сотовый.

— Есть теория, что к Радову пришли по наводке, — деловито задвигает Турову. — Обсуди с ним.

Широко открываю рот для громкого «мерзавец, я тебя ненавижу!», но захлопываю обратно и подскакиваю с его колен, печатая шаг удаляясь в спальню. Разумеется, дверью как следует шваркнуть не забываю. Лежу, вся из себя преисполненная негодованием, руки скрестила, губы надула, злюсь страшно, но чувствую себя при этом лучше некуда. Жив.

Жив!

— Вер, прости, так нужно было, — Покровский осторожно ложится рядом, поцеловав куда-то в бровь и придавив тяжелой рукой. — Его действительно ранили, он на реабилитации. Но он сдал серьезных людей и так просто это не прощают. Радов мертв и его смерть должна была выглядеть натурально.

— А как же не обсуждать? — не съехидничать, конечно, не могу.

— Мы и не обсуждаем. Я делюсь секретной информацией и могу пойти под статью за ее распространение. А вместе со мной — Туровы, благодаря которым это стало возможно. Все официально.

— Салим в своем репертуаре, конечно, — хмыкаю, устав вредничать. — Своего не упустит.

— Он не торговался, Вер. Он выложил все, едва остался наедине с Ярославом в скорой. Не исключаю, что рассчитывал на компенсацию, чтобы было на что хотя бы сменить локацию, но мог бы просто промолчать. Нам бы никогда даже в голову не пришло задать правильный вопрос. Ты обладаешь уникальным даром превращать нравственных уродов, идущих на сделки с совестью ради материальной выгоды, в подобие человека.

Я ненадолго закрываю глаза, понимая, что говорит он уже не только о Салиме. И он подтверждает мою догадку поцелуем в щеку.

Пожалуйста.

Ни к чему лицемерить и делать вид, будто даже не предполагала, за кого согласилась выйти. Да, в личном я в самом деле бываю наивна, часто совершаю глупые поступки и говорю странные вещи, но окружающий мир вижу в его истинном цвете. Я слишком рано повзрослела.

Терехов не открыл мне глаза, скорее просто ткнул носом в очевидное: вести успешный бизнес и оставаться при этом чистеньким нереально. Откаты? Подкуп? Да я тому же Покровскому звезду с неба предлагала, только бы на Сашу заявление не писал. Шантаж? Не Влад заставляет идти людей на гнусности, которые впоследствии можно использовать против них. Да Боже! Я воришку воспитала, уж точно не мне судить. Меня грызло скорее то, что он мог переспать с Кирой. И даже не из-за того, что якобы с ней поступили также, как когда-то со мной. Там ситуация кардинально отличалась. Просто от того, что на тот момент, как он уверял, он и помыслить о другой не мог. Думать об одной и совать член в рот другой? Нет уж, увольте. Жить с таким человеком я не смогла бы. Это — беспринципность. Это — аморально. И когда вопрос встал ребром я выбрала единственно рабочий вариант отношений. Я выбрала доверие. Веру. Как он выбирал неоднократно и продолжает это делать.

— Мне все это неважно, — тараторю шепотом. Трогаю его, глажу. — То есть, важно, конечно, но не критично. То есть, гораздо важнее другое. Куча всего — гораздо важнее.

— Это хорошо, — целует мои губы, и я чувствую его дрожь.

Его мелко трясет: это признание далось ему невероятно тяжело. И меня изнутри выкручивает от понимания, что он хочет выглядеть в моих глазах лучше. Он, успешный, влиятельный, сильный! Люблю его в тот момент до боли в пищеварительном тракте, до судорог в икрах. Я — один сплошной комок нервов. Сгребаю его футболку на лопатках в кулаки, тяну наверх. Он выныривает из нее, помогает освободиться от одежды и мне. Наваливается сверху, от соприкосновения обнаженной кожи взрыв в груди происходит. Неделя, что я не чувствовала его тело, была мучительной, а после перерыва ощущения в сотни тысяч раз острее. Яркое все такое вокруг, что я зажмуриваюсь от вспышек перед глазами.

— Это хорошо, потому что я без тебя уже не смогу, — он говорит в голос, охрипло. Кажется, слишком громко для приватной беседы рот в рот, но скажи он тише, я бы не услышала за громоподобный стуком собственного сердца. А мне так важно слышать его слова. Любые! — Без тебя уже не жизнь. Подобие. Жалкая пародия. Меня разрывает. Разрывает, любимая, сейчас материться буду, — коротко нервно смеюсь от его галантного предупреждения. Влад сипло затягивает: — Бля-я-ядь… как же ты красива, — отстраняется и опускает голову, чтобы посмотреть на мою грудь. Накрывает ее ладонью. — Ослепнуть можно, — приподнимает руку. Ведет большим пальцем по соску, несильно вдавливая.

— Я так соскучилась, — я же могу только шептать.

Брови к переносице, расщепляет от мысли, что он был рядом, а я почему-то его не трогала. Как же это я так? Помешательство. Я определенно была не в себе.

— Ручки все в синяках, — констатирует с надрывом, бережливо целует каждый. Неспешно, по очереди, каждой гематоме по нежности. — Ножки… блядь, Киса моя…

Он — целует. Я — плачу.

Телу не больно: тело мое в сладострастной агонии спекается с его губами. Душа за него болит. Если бы кто-то так с ним? В груди ярость зреет, готовясь поглотить все прочие чувства. Бешенством накрывает мощно, плотно, вымещает все, любовь мою в черный окрашивает. Не мне было плохо. Мне, в сравнении с ним, было очень даже хорошо. Быть пострадавшей стороной — благо.

Очень долго меня целует: синяков в самом деле предостаточно. У меня низ живота уже нетерпеливыми спазмами заходится, во рту так сухо, что я бы обрадовалась, если бы соседи сверху затопили и с потолка капать начало, но я не тороплю его. Молча изнываю, смотрю сквозь ресницы, когда получается приоткрыть глаза.

Когда он от спортивных брюк избавляется, натянутых утром на голое тело, от одного вида его налитого члена стону. Такой порочной с ним стала, совершенно из себя выхожу, а он любую пошлость поощряет, от малейшей инициативы кайфует, хвалит. Какая-то исключительная вседозволенность и принятие друг друга, от которых улетаю в моменте, раскрепощаясь.

Он на кровать едва садится, я — на четвереньках по-кошачьему к нему подбираюсь. Дышим тяжело, целуемся быстро, жадно. Он погружает кончик среднего пальца в мой рот, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не прикусить слишком сильно от переизбытка возбуждения. Опускаюсь ниже, к его ногам, облизываю головку члена и с ног до головы покрываюсь мурашками от его стона.

— Нет, блядь, нет, потом, сдохнуть можно, — выпаливает непривычно быстро и опрокидывает меня на лопатки.

Входит без промедления. Глубоко сразу, перед глазами темнеет. Прыскаю от мысли, что обидно было бы вот так сознания лишиться и пропустить собственный оргазм. К счастью, он не замечает моей неуместной веселости и продолжает импульсивно иметь меня, забыв о синяках. К счастью, сознание остается при мне.