Глава 40

— Я сегодня столько любопытных взглядов отразил, что еще до начала выступления вымотался, — крайне нестандартно начинает свою речь Покровский.

По залу проносятся шепотки и смешки, я же замираю: страшно волнуюсь. Гораздо сильнее него самого, находящегося в кругу света под пристальными взглядами двух сотен гостей. Елена Анатольевна стоит за высоким фуршетным столиком рядом со мной. Организация благотворительного вечера полностью легла на ее плечи, но руку мою стискивает она совсем по другой причине: Покровский снова все переиграл.

Всю прошедшую неделю мы пахали, как одержимые. Влад заключал последние контракты, перезаключал подписанные ранее, считал и высчитывал. Благодаря неравнодушным (пониженные закупочные цены на материалы, новые клиенты, минус заморочки с инстанциями, аренда земли — вообще бесплатно), ожидаемая прибыль сильно возросла. Деньги сумасшедшие и стабильные, а это — еще одна возможность. Еще одна дверь, оставлять открытой которую нельзя.

— Не буду ходить вокруг, да около. На мою невесту напали. Жестоко избили, — моя рука дергается в мягкой ладони Елены Анатольевны.

Она делает ненавязчивый шажок в сторону, поближе ко мне. Входит в мое личное пространство, привнося материнского тепла и опеки. Влад же делает паузу, стискивая зубы. Понятно, что подобное могло случиться с каждым, но принятие этого факта не помогает избавиться от червоточины собственной бесполезности и беспомощности. Удар нанесли не только по моему телу, но и по его самолюбию и мужской гордости.

— К счастью для меня, поблизости оказались неравнодушные. К несчастью для них. Преступники задержаны и понесут заслуженное наказание, но меня убивает один факт. Среди них мог бы быть я.

Он рубит это, вгоняя присутствующих в культурный шок. Шепот, шелест, шорох, даже короткие резкие ремарки из серии «чушь» и «бред». Мой пульс ускоряется: сейчас самый важный момент всей речи.

— Или вот он, — он кивком указывает на Ярослава, стоящего рядом со сценой, справа. Туров приподнимает руку, приветствуя всех, — человек, отвечающий сегодня за вашу безопасность. Или он, — кивок в зал, все взгляды устремляются на поднятую в центре зала руку. — Блестящий хирург, золотые руки. Или, — он замолкает, еще несколько человек, мужчины и женщины, поднимают руки. — Я поясню.

Говорит он долго и пылко. Режет слух статистикой, собранной фондом Покровской, апеллирует фактами, совсем чуть-чуть искажает действительность (среди нападавших не было ни одного воспитанника детских домов), но мысль доносит: дети, попавшие под крыло опеки, нуждаются в поддержке не только находясь в стенах государственных учреждений. Там она, безусловно, лишней не будет, но для ребенка это — лишь начало пути. И вся загвоздка в том, что возвращается большинство в деструктивную среду. Без шанса на образование, достойную и законопослушную жизнь.

Задал с невысокой сцены, которую обычно занимают музыканты, животрепещущие вопросы. Кто из них вырастит? Какие у них пути? Какие возможности? Сам же на них и ответил. Одного врача в нашем городе за десятилетие воспитало государство. Одного! С десяток токарей. Столько же медсестер, сантехников, слесарей. Еще примеры, еще цифры, смешные. И снова вопросы. Остальные — кто? Кем стали? Куда делись? Статистика от Турова-старшего до костей пробрала даже самых толстокожих. Мужчины хмурились, морщились, женщины прижимали руки ко рту, сдерживая охи, вели плечами и разгоняли колючие мурашки.

Когда он закончил и вернулся к столику, поцеловав матери руки и обняв меня за талию, до аплодисментов еще с полминуты доходили. И это — грандиозный успех. Абсолютный. Даже те, кому на других начхать с шелковых пеленок, не смогут уйти, не выписав чек. Раскошелятся просто чтобы красиво выглядеть. Чтобы в газетах мелькнуть, да в новостных лентах в сети. Чтобы мэру самодовольно кивнуть, мол, мы в одной команде. Запомни.

Мэр, правда, едва ли запомнит хоть кого-нибудь: он ослеп от вспышек камер и собственной значимости. Это ведь, оказывается, его проект. Его идея. Покровского он просто выбрал исполнителем, предложил достойное дело достойному человеку. Руку пожал для снимка и даже позволил выступить вперед себя. Такой душка. Удачи ему на перевыборах осенью.

Но, каким бы фарсом конкретное мероприятие не было, я испытывала гордость, чувствуя свою принадлежность. Смогли. Воплотили. Большое дело сделали и сняли мишень со спины Покровского, что подтвердили записи с прослушки, уже на следующее утро предоставленные Туровым. Ох, как же за сотни километров от нас матерились! Как же сокрушались! Сколько громких слов было сказано! Они вырыли себе конкретную яму своими прямыми признаниями, но нужно время, чтобы оформить дело и обрушить на их головы кулак Фемиды. Расслабляться было рано, но мы, все же, расслабились.

Понедельник начался весьма слезливо: едва мы с Покровским переступили порог офиса, коллектив, полным составом поджидающий в холле, замер. Вперед вышла главный бухгалтер, коротко откашлялась, бросила взгляд в сторону, убедившись, что Ирина из HR на положенном ей месте и держит заготовленный букет, сжала в кулак бумажный платочек и с дрожью сказала короткие, но очень трогательные слова.

— Владислав, — она улыбнулась, в глазах блеснули слезы, — мы счастливы работать на Вас.

Ирина шмыгнула носом, посеменила к Покровскому, вручила букет и бесцеремонно чмокнула в щеку, привстав на цыпочки.

— Мне, конечно, невероятно лестно, — Влад тихо посмеялся, немного зардевшись. Почесал бровь, пробежал по лицам взглядом. — Но непохоже, что вы работаете, — коллеги дружно прыснули и заторопились на рабочие места, и уже в спины он сказал громко: — Спасибо. Ценю.

Рабочий настрой на нуле, на душе тепло и приятно. Ставлю цветы в вазу, на журнальный столик в кабинете Покровского. Он садится на диван, протягивает руки, приглашая на свои колени.

— Как непрофессионально, — фыркаю игриво, устраиваясь с удобствами.

— Без тебя ничего этого не было бы, — топит меня в нежности, с улыбкой глядя в глаза.

Ох, Божечки, как смотрит! Так много ласки, так много любви! И все мне, мне одной, единственной, обычной, простой!

Гладит пальцами по щеке, целует с трепетом. Сердце мое огромное роняет с высоты. Судорожно вдыхаю: заходится все внутри, дребезжит, звенит.

— Иронично, если вспомнить, в какой момент я впервые увидел тебя, — тихо хмыкает. Я немного отстраняюсь, с любопытством ожидая продолжения. — В том ресторане мне назначил встречу человек, у которого я купил компромат на одного видного деятеля из администрации. Без него я бы не договорился на долгосрочную аренду старой фабрики. Я погнался за своими амбициями, но реализовал себя как личность. И без тебя не просто ничего бы не было. Без тебя не было бы даже меня. Я тебя всей душой, всем сердцем.

Он замолкает. Я — перестаю дышать.

Он говорил «любимая». Говорил «обожаю». Говорил «влюблен». Но я, сама того не осознавая, ждала лишь одного.

— Вера. Девочка моя невероятная. Я тебя люблю.

Выдыхаю со звуком. Писк какой-то непонятный. Плачу еще зачем-то: в груди столько ответного чувства, что девать некуда. Мандраж по телу волнами прокатывается, ощущение, будто мурашками изнутри покрываюсь. Влад губами убирает крупные редкие капли с моих щек, насухо вытирает подушечками пальцев. Трется своим носом об мой. На части рвет от этой сентиментальности! Энергии в теле ужасающее количество концентрируется, колотит в его объятиях.

В кабинет проходит Ярослав. Коротко кашляет, привлекая к себе внимание. С трудом отводим друг от друга взгляд, но он ничего не говорит. Он показывает нам ключ, который торчал в дверном замке. Выходит. Закрывает нас. Просовывает ключ под дверь.

Стону с рыком, нервно задираю платье, седлая Покровского. Нападаю на него с поцелуями, он сжимает мои оголившиеся ягодицы, проникая языком в рот. Я очень тороплюсь, расстегивая ширинку на его брюках. Руки дрожат, пальцы не слушаются, в голове дурман. Я пьяна! Пьяная, влюбленная, возбужденная, нетерпеливая. Как и он, сдвигающий мои стринги в сторону, до хруста ткани наматывая на кулак. Целуемся и кусаемся, пытаясь приглушить стоны. Очень быстро кончаем, но вместо того, чтобы одеться, раздеваемся.

— Как же давно я мечтал разложить тебя на своем столе, — хрипит протяжно, подхватывая под бедра.

Сдвигает все, что на нем лежит, в сторону. Не на пол, большое ему за это спасибо, у меня за разбитый ноутбук душа бы изболелась. Дерзко, но прагматично. Сажает меня, кладет на лопатки, давя ладонью между грудей. Натужно вдыхаю: прохладно. Но под моим разгоряченным телом глянцевая поверхность моментально нагревается.

— Раздвинь ноги, — приказывает грубовато.

Трясет от желания. Похоть. Стыд. Много, очень много моего стыда. Широко развожу колени. Он опускает взгляд в промежность, ласкает руками внутреннюю поверхность бедер, раздвигает складочки, разглядывает, медленно проникает во влагалище пальцами, дразня. А затем очень порочно и глубоко имеет меня, закрывая гештальт, но приоткрывая врата в наш персональный ад для двоих.