Глава 8

ОКСАНА

Просторная Оксанкина кухня казалась не такоой и большой, когда в ней разместилось столько народа. Она стала их боевым штабом на следующий день после исчезновения Кайрата. И, получив последние известия от Пашки, Оксанка чувствовала себя полной дурой, что устроила эту панику, и что сейчас столько пар глаз смотрят на неё сочувственно.

— Как это уехал из страны? — переспросила Данка своего парня.

— Так. По данным миграционной службы вчера Кайрат Сагатов покинул пределы Российской Федерации, вылетев рейсом S7567 в аэропорт Нарита города Токио, — тоном пресс-секретаря президента повторил Павел.

Оксанка закрыла лицо рукой.

— Оксан, да не мог он весь день бегать тебя искать, а потом просто взять билеты на самолёт и улететь, — сказала Ангелина, сидя на коленях у Алексея.

— Значит, просто хотел попрощаться, — выдохнула Оксанка.

Она невыносимо устала. Вчера она до вечера просидела у него в больнице, но он так и не вернулся. Подавленная и расстроенная она вернулась домой, и родители ей сказали, что он приходил. А потом Данка навела всю эту суету с его поисками. И вот они уже битый час переливали из пустого в порожнее, а он просто улетел.

— Оксан, да прекрати ты, в самом деле. Это же Кайрат! — верещала Данка. — Он бы нашёл тебя, хоть из-под земли достал бы. Ангелин, давай ещё раз. Что сказал водитель?

— Что от дома Кристины Филатовой от отвёз его в «Рюмочную», а потом Кайрат вышел и сказал, что он свободен.

— И как он при этом выглядел?

— Вот водитель бы ещё его рассматривал! — всплеснула руками Ангелина и встала. — Обычно выглядел. Как всегда. Строго, нейтрально, в костюме и галстуке.

— А сюда прибегал в больничной униформе и грязной куртке. Да, дядь Саш? — продолжала Данка свой допрос, подключив Оксанкиного отца.

— И он такой счастливый был, — почесал затылок отец. — Прямо чуть нас целовать не кинулся.

Сердце Оксанкино опять заныло на этих словах, и она опять тяжело вздохнула.

— Хватит вздыхать как коровушка, а то отелишься ещё раньше времени, — рыкнула Данка.

— Хватит, так хватит. И так всё понятно, Дан, — встала Оксана. — Меня поискал — не нашёл. Потом ломанулся к Кристине. А потом ему позвонила его Роберта, и он побежал за ней. Всё как всегда.

— Был на том рейсе в Токио пассажир с именем Роберта Купер? — спросил Пашку Алексей.

И Павел даже перезванивать не стал, виновато потупился.

— Что и следовало доказать, — развела руками Оксанка. — И спасибо Вам большое за помощь, но я, правда, смертельно устала. Раз его не сбила очередной раз машина, он не в морге, не в канаве, а всего лишь улетел со своей девушкой в Японию, значит, всё хорошо. Он жив, здоров, счастлив и наслаждается цветением сакуры.

— Она в начале апреля отцвела, — вставила Ангелина. — Но нам, правда, пора.

Она толкнула Лёшку, и он поднялся, чуть не зацепив плафон.

— Да, пойдём, — поднялась Данка. — Я позвоню тебе потом, если что узнаю.

— Дан, не надо больше ничего узнавать. Честно, не надо. Не трави мне больше душу. Если можно, то даже если что узнаешь, не говори мне больше о нём.

— Как скажешь, — выдохнула Данка, и держась за Пашкину руку, стала обуваться в прихожей.

Ангелина обняла Оксанку на прощанье, и вышла, чтобы не мешаться под ногами. Оксанка видела, как на площадке наклонился к ней Лёшка и, обняв, нежно поцеловал в губы. Чужое счастье видеть было невыносимо. И Оксанка поняла почему они её так раздражали. Данка с Пашкой, и Ангелина с Лёшкой. Они надышаться не могли друг на друга, и видеть это оказалось выше её сил.

Она закрыла за ними дверь, упала на свой диванчик и, уткнувшись в подушку, заплакала.

— Ну, чего ты, — погладил её по плечу папа, обычно такой скупой и на жалость, и на похвалу. — Вернётся он, вот увидишь. Зуб даю, что вернётся. Ты ж ещё вот такая была, — он показал от пола не больше метра, — а он уже за тобой ухлёстывал. Я тогда уже подумал, что не отстанет — башку ему откручу.

— Чего ж не открутил? — вытерла Оксанка нос.

— Ты бы расстроилась, — улыбнулся он. — Да и наглым он никогда не был. Защищал тебя, оберегал. Не знаю кому бы ещё кроме него я тебя доверил. Пожалуй, что никому.

— Спасибо, пап, — села она и обняла своего старика.

— Не пойму только, что ж ты не сказала-то ему ничего. Про ребёнка.

— Хотела, как лучше. Не хотела ребёнком его привязывать. Не хотела мешать.

— Я, конечно, понимаю, что старый как та галапагосская черепаха, но дети ещё никому никогда не мешали. Слишком усложняете вы всё, молодёжь. Я его не оправдываю, нет, — похлопал он её по коленке, — но хоть ты мне и дочь, а тебя я тоже защищать не стану. Прости уж, но держать его надо было. Вон, как мать меня. Вцепилась и ни на шаг. Я-то в молодости тоже парень видный был, не то что сейчас, плешивый пень. Возле меня тоже всё вились разные красотки. Тоже бы наворотил делов, хоть и полюбил её считай с первого взгляда.

— Пап, да что значит, держать-то? Зачем? — она накрыла своей ладошкой его жилистую рабочую руку.

— Затем, что мы порой и сами не понимаем, чего хотим. А ты: уходит — до свидания, приходит — здравствуй! Ни упрёка, ни намёка. Вот он и мечется всю жизнь, не поймёт толи нужен тебе, толи нет. Забеременела и то промолчала.

— Да, надо было бегать за ним, голосить, — разозлили её отцовские слова. — На коленях перед ним ползать.

— Ладно, зря я это начал, — встал отец и махнул рукой. — Так и думал, что не поймёшь.

— Пап, ну чего ты, — виновато посмотрела Оксанка на его сгорбленную спину. — Я, правда, не понимаю, что не так.

— Да тут и понимать нечего, — обернулся он. — Оба вы виноваты. А за внука не переживай. Сами воспитаем!

В прихожей открылась дверь, зажегся свет, раздалось мамино покашливание, и отец пошёл помочь ей с сумками.

— Ой, а что все так быстро разошлись? — всплеснула она руками. — А я тортик к чаю принесла, думала гостей угощать.

— Сами съедим, — буркнул отец, поставил сумки и ушёл.

— Чего это он? — посмотрела на заплаканную Оксанку мама. — А ты чего?

— Уже ничего, — улыбнулась Оксанка, и встала ей помочь. — Жизнь продолжается.

«С Кайратом или без, а жизнь продолжается!»

Елена Сергеевна выслушала Оксану молча. Не перебивала, не задавала наводящих вопросов, не комментировала.

— Ладно, — сказала она коротко. — Возьму тебя на старое место. Платить буду как всем. Зарплата белая. Работай хоть до самых родов, смотри сама по самочувствию, но поблажек никаких не будет.

— Понятно, — кивнула Оксана.

— Я сейчас за закупками лично слежу, а то распоясались они у меня на откатах, да на подарочных картах. Смотри, замечу, уволю без предупреждения.

Девушка опять кивнула.

— Это тебе мой сын передал, — она протянула ей конверт. — Всё как обещал.

— Мне неудобно перед ним как-то, — смутилась Оксанка.

— Неудобно в попе зонтик открывать, — зло ответила она. — Лучше надо было думать, прежде чем к нему приходить. За первый раз Кайрату своему спасибо скажи. Только таких как ты жизнь похоже ничему не учит.

— Ну, как увижу, так и скажу, — встала Оксанка.

Она совершенно не понимала, чем заслужила эти упрёки.

— Да, иди, работай. Начальнику отдела сейчас позвоню, она всё тебе объяснит, — она потянулась рукой к трубке, потеряв к Оксанке всякий интерес.

Начальник отдела, Алла Алексеевна, приятная женщина лет сорока пяти, толковая и доброжелательная, встретила Оксанку тепло, как старую знакомую. Пять лет назад они уже работали вместе, только обе были менеджерами. Она ни о чём не спросила, представила коллективу, показала рабочее место, и сказала, что пока лично будет курировать её работу.

К счастью, работу свою Оксана знала хорошо, изменилось не так уж и много, и все эти ассортиментные матрицы, ценовые диапазоны, правило Парето и сезонность не представляли для неё никаких сложностей.

Сидела потихоньку, вникала, разбиралась и просто пыталась жить. Теперь без Кайрата.

И даже без Влада, которым она не интересовалась, но как в любом женском коллективе, сплетни расползались моментально, и она слышала, что он улетел в Москву или в Лондон, или в Париж. И, скорее всего, это маманя сплавила его с глаз долой.

Кроме Аллы все остальные девочки в коллективе были незнакомые и незамужние,и их интерес к неженатому и шикарному Владу Назарову был очень понятен.

Особенно выделялась своим повышенным интересом к парню невзрачная полноватая Инночка. Но это только на Оксанкин взгляд глаза у неё были расставлены слишком широко, губы узковаты, нос картошкой, и слишком покатый лоб беспомощно прикрывали тусклые волоски чёлки. Инночка считала себя красавицей, о чём по нескольку раз в день сообщала своему зеркальцу: «До чего

же симпатичный лопоушек». И хоть уши-то у неё как раз были маленькие и довольно аккуратные, именно их невинной оттопыренностью Инночка была недовольна в себе больше всего. Ни подзаплывшая жирком талия, ни раскормленная постоянными перекусами задница её не смущали. Вот уши — да, с ушами не повезло.

Инночка считалась лучшим менеджером в коллективе. Она была сама сердечность и заботливость. И поскольку глубоко беременная Оксана была ей не конкурентка, Инночка тут же бросилась её облагоденствывать лучами своего добра и учить как правильно что делать, попутно снабжая наигнуснейшими сплетнями о каждом, кого только цеплял её опытный глаз в огромном штате сотрудников «Золушки».

Развод Влада Назарова она считала чуть ли не своей личной заслугой, а его самого чуть ли не своей собственностью. Каждую новость о нём ей спешили донести первой, словно у неё была на него эксклюзивная подписка, и каждую она комментировала этак снисходительно: «Пусть развеется немного в Москве.

Закрытие салона, конечно, далось ему непросто». Или: «Я не поняла, с чего эта тощая замухрышка из бухгалтерии решила, что имеет право строить на него планы?»

Что бы не связывало Оксанку с Владом, об этом она усиленно помалкивала, и только с Аллой, которая чаще других ходила с ней в столовую, иногда перекидывалась парой слов. О нём, и о Кайрате. Ведь прошлая история произошла у Аллы на глазах. И Оксана пользовалась этой возможностью поговорить именно о Кайрате.

— Ты не боишься, что Влад вернётся и всё опять повторится? Как прошлый раз?

— тихонько сказала ей Алла, покосившись на Инночку заливисто смеющуюся за соседним столиком.

— Всё уже повторилось, Алл, — она убирала излишки майонеза с кусочков овощей на край тарелки. — Только в этот раз у меня больше нет Кайрата. И всё как-то повисло, мутно, неопределённо. Я каждый раз вздрагиваю, когда слышу что-то про Влада. И жду что со дня на день он прилетит и потребует ответа.

— И что ты ему ответишь? — она жевала не в пример бойчее Оксанки, и её тарелки уже почти опустели.

— Иногда от обиды и злости мне хочется принять его предложение и забыть обо всём. А иногда мне кажется, что эта мерзкая рыжая девица силой заставила Кайрата уехать, и так же как я, он сейчас страдает.

— Нельзя выходить замуж от обиды и злости. Ничего нельзя так делать. И, если сомневаешься, то лучше сказать «Нет», чем потом всю жизнь жалеть.

— Да я понимаю, — отставила тарелку Оксанка. — Но вдруг эта рыжая и есть его настоящая любовь, а я зря всё на что-то надеюсь?

— Так, давай-ка ешь, — Алла подвинула салат обратно. — И так довела уже себя до ручки. Ребёнка хоть голодом не мори.

Оксанка послушно засунула в рот кусок пластикового помидора и под строгим взглядом начальницы стала жевать.

— И котлету, — подвинула ей вторую тарелку женщина.

Она обречённо вздохнула. Аппетита не было от слова «совсем».

— Я всё думаю, зачем он сбежал с больницы? Зачем меня искал? Что так хотел мне сказать, что перепугал и квартирантов, и родителей?

— Ешь! Вернётся и сам всё расскажет.

— А если не вернётся? — она сморщилась, котлета уже остыла.

— Значит, позвонит.

— Он теперь недоступен. Я звоню каждый день. И знаешь о чём жалею? Что он не оставил запись на автоответчике. До скрипа зубов хочется услышать его:

«Здравствуйте! Вы позвонили Кайрату Сагатову. Если у Вас что-то важное, дождитесь сигнала и скажите это».

— И что бы ты сказала?

— Ничего. Я просто слушала бы его голос. Перезванивала бы и перезванивала.

Слушала и слушала.

— Травила бы душу? — сокрушённо покачала головой Алла. — Ты и сейчас только и делаешь, что изводишь себя.

— Знаю, — ещё один кусок холодной котлеты размазался жиром по небу, но Оксанка и его проглотила. — Самое печальное, что я и раньше не умела его ждать.

И первые три дня после его очередного визита места себе не находила. Но потом как-то брала себя в руки, отвлекалась и даже находила некоторое удовольствие в том, чтобы наблюдать за ним со стороны. По сообщениям в сетях, по фотографиям в инстаграм, по скупым строкам официальных сообщений или незначительным упоминаниям.

— Это называется сублимация. Защитный механизм психики. Я вот, например, когда на диету сажусь, всегда начинаю готовить как сумасшедшая. Смотрю кулинарные передачи, ищу какие-то необычные рецепты и готовлю, готовлю, готовлю, — размахивала руками Алла.

— Твои домашние, наверно, счастливы в эти дни? — улыбнулась Оксана.

— Если бы, — отмахнулась Алла. — Наоборот. Дети говорят, у всех мамы как мамы. Борщ, курица жареная. А у нас оленина под брусничным соусом, штруделя, кордон блю.

— Я тоже готовить люблю. Только мне обычно не кому. А ещё люблю путешествовать и там пробовать местную еду.

— Серьёзно? — иронично посмотрела на неё Алла. — Прямо любишь?

— Мне кажется, что люблю. Но ты права, я считай нигде и не была. И не на что мне, да и не с кем. Один раз летали с Кайратом в Тайланд.

— Всего один? — опять скептически сморщилась Алла.

— Ой, Алла, — махнула она рукой. — Ты думаешь он не предлагал? Думаешь не брал никуда? Держал меня взаперти как наложницу в гареме?

— Не знаю. Мы давно с тобой не встречались.

— Да, мы летали с ним в Тайланд, и в кино ходили, и цветы он дарил не букетами — корзинами, ворохами. Только однажды пришёл вечером, а я весь день прорыдала над этими гибнущими розами. И с тех пор не дарит, чтобы я не расстраивалась.

— С Тайландом тоже вышло как-то не так?

— Тоже, — вздохнула Оксанка, а потом улыбнулась, вспоминая. — Нет, сначала всё было так. Море в десяти метрах от бунгало, доставка еды из ресторана, коктейли из бара там же на берегу, мотоцикл на прокат.

— Мотоцикл или мокик? Там же все на мокиках гоняют.

— Мотоцикл, Алла. Большой, красивый, рычащий...

Она говорила, но чувствовала, как память уносит её в эти дни.

Её щека на горячем плече Кайрата. Его руки, обнимающие её во сне. Три дня они просто не выходили из номера, потому что не могли расстаться. Ни на секунду, ни на миг. Он терял её из виду и приходил за ней в душ. И этот холодный душ, в котором не работал термостат, был ничуть не хуже, чем тёплое как парное молоко по утрам море, потому что везде она чувствовала на себе его требовательные руки, и его горячие губы. И пьянящее чувство гармонии, правильности, совершенства которое было доступно их телам, вопреки доводам разума, заставляло забыть обо всём.

Она знала каждую мышцу его тела. Каждый изгиб, каждую мурашку, которыми он покрывался, когда она вела по его спине пальцем. Она могла бы узнать его с закрытыми глазами. Она запомнила его ещё тогда, в самый первый раз, в свои шестнадцать лет. Нежно и бережно он знакомил её со своим телом, и навсегда остался дрожью на кончиках её пальцев, лёгким дыханьем на её шее, стоном ветра и запахом дождя.

И даже на этом тропическом острове она чувствовала этот дурманящий запах запретного леса, тихого и зачарованного дождём.

А потом был мотоцикл.

И скорость, и ветер, и радостные крики, с которыми они летели вдоль бирюзового моря с барашками волн, мимо лохматых пальм, мимо приветливо улыбающихся тайцев. И безумие этого драйва в одном коктейле с адреналином, свободой и счастьем не мог бы переплюнуть никакой алкоголь.

А потом была рыба, запечённая на гриле, которой он испачкался, и её обгоревшие плечи, которые он мазал кремом, и содранная о камень рука. Он промывал царапину тайским ромом и изо всей силы дул на ранку, чтобы Оксанке было не очень больно.

Она невольно посмотрела на запястье, где с той поездки так и остался этот едва заметный шрам.

— А потом ему позвонили, и он улетел. Обещал вернуться, но не смог.

Смертельный случай в автоцентре. В-общем, те душные бессонные ночи под мычание коровьих лягушек, что я провела там без него... не знаю, что я запомнила лучше.

— И больше ты никуда с ним не поехала?

— Честно говоря, как-то не очень и получалось. У меня работа. У него работа.

Он срывался фейерверком с влажных простыней: «Полетели! Сегодня! Сейчас! На неделю! На две!» Но у неё сезон на работе — не отпустят, и нет визы, и маме не здоровится. И его вспышка гасла, наверно, оставляя в его душе дыру с обугленными краями. Он целовал её на прощанье, и никогда не оставался до утра.

— Ты уже вещички-то малышу прикупаешь? — вывела Алла её из раздумий.

— Ой, и не спрашивай, — бросила вилку Оксана в окончательно остывшую еду. —Пока только метаюсь по форумам и составляю себе список самого необходимого. В магазины и заглядывать боюсь. И вообще боюсь. Рожать боюсь. И не доходить боюсь. И переходить. И чего только не боюсь.

— Это нормально. Не переживай! — встала женщина. — Пошли, а то с обеда опоздаем.

— Пошли, — с небольшим трудом вылезла из-за стола Оксана. Живот её уже начал расти просто не по дням, а по часам. И она чувствовала, как стала нездорово переваливаться с ноги на ногу, как утка.

«Может быть и хорошо, что он не увидит меня такой?»