Глава 14.

Варвара.

Опять эти салюты. Ворчу про себя, отказываясь просыпаться и вообще шевелиться. Все тело, как не мое. Тяжелое, уставшее, ноющее. Во рту горечь. В груди — пожар. Я что, заболела? Открываю глаза и не сразу понимаю, где я и что со мной. Шишкин стоит рядом с костром в позе хищника, готового кинуться на свою добычу. В руках у него нож и горящая палка. Что происходит?!

Пещера. Костер. Я на земле. Наш снегоход врезался в скалу. Кажется, у меня пострадали ребра и левая рука. Воспоминания проносятся так быстро, что я едва успеваю переварить их, в то время, как Захар показывает жестом молчать и кивает куда-то в темноту. Теперь и я слышу это. Надвигающийся на нас утробный рык. Зверя.

Сначала я его не вижу. Но когда вижу… Еще никогда в жизни мне не было так дико страшно. Огромное темное пятно принимает очертания лохматой горы, которая превосходит внушительные габариты Захара.

Отказываюсь верить своему зрению. Даже не моргаю. Из открытого от ужаса рта у меня не выходит ни звука. Не из-за приказа Шишкина. Из-за ужаса, поднимающего меня вопреки боли и инстинкту самосохранения на ноги.

Время становится маринованным, ненастоящим, замедленным. Закручивается, вьется вокруг последнего, что мы увидим в этой жизни. Медведя. Настоящего, огромного, дикого, разъяренного медведя, стоящего, как дрессированного, на задних лапах.

Я падаю на колени от пронзительной боли в груди, не сводя взгляд с размахивающего палкой и игрушечным ножом Шишкина и медведя, ревущего так, что я вижу его безобразную, широко разинутую черную пасть со смертоносными зубами. Зверь орет. И Шишкин орет. Остаются считанные секунды до нашего конца.

Щупаю пол вокруг себя, чтобы найти хоть что-то для нападения. Стараюсь не дышать, так боль в ребрах хоть немного, но снижается. Где-то в мозгу эхом отдается хруст в руке. Рука пульсирует. Неестественно выгнута. Перелом, отмечаю про себя. Не до него.

— Больно не мне. Больно не мне. Больно не мне, — уговариваю свой мозг поверить в лживые аффирмации.

Ладони как поисковые спасатели, не сдаются. Ищут вокруг меня хоть что-то. Одной, той, что от здоровой руки, хватаю булыжник. Беглый взгляд на него. Это слишком ничтожно для такой угрозы, как двух- или трехметровый медведь. Второй рукой нащупываю что-то твердое, гладкое и уже не глядя на находку вскакиваю на ноги. Хочу орать, вспоминая что-то из того, чего боится медведь. Надо создать много шума. Воздуха в легких нет, но я ору. Не просто ору, все свои жизненные силы бросаю на это усилие и рву голосовые связки. Долблю камнем по стене пещеры.

Я слышу душераздирающий крик Шишкина, который в два раза меньше зверя:

— Варя! Беги!

С дикими воплями он бросается на медведя. Хищник ревет, сгребая его лапами. Я больше не вижу его. Господи, Захар! Он же убьет тебя! Раздираю горло уже нечленораздельным ором. Сгибаюсь от боли в груди. Я не побегу! Я тебя не брошу, даже если это безнадежно. Потому что любовь сильнее страха.

Я выпрямляюсь, насколько могу, кусая губы, рыдая без глубоких вдохов. Левую руку тоже раздирает от боли, но она, по сравнению с ребрами, терпимая. Смотрю на залитые кровью пальцы, отбитые о камень, и переключаюсь вниманием на вторую ладонь. В ней какая-то бесполезная коробка. Ее бы выбросить, но в мозгу что-то перещелкивает, заставляет молниеносно осознать написанное и вырвать крышку с корнем. Две желтые трубки с торчащими из них нитками, на концах которых болтаются металлические кольца. Папа! Он приносил с работы такие, и мы на рыбалке запускали их ночью в небо, забавы ради, хоть его и могли за это здорово наказать.

Счет не на секунды. На микроскопические пылинки времени. Волочу себя к повалившему Шишкина медведю и выпускаю ракету ему прямо в морду. Взрыв и кровавая дымовая завеса. Захара не вижу. Резкий шквалистый запах бьет в нос, от дыма слезятся глаза. Шишкин! Нет! Пожалуйста! В морду отпрянувшего зверя выстреливает второе огненное облако. Медведь ревет. Я реву. Вся пещера кружится.

Ничего не видно. Я не могу дышать. Горло рвется на куски, выплевывая кашлем легкие, обесточенные без кислорода. Но я ползу к костру. Не помню, как упала. Тяну на себя горящее бревно. Не поддается. Оно только сжирает меня огнем. Но если все равно помирать, то какая разница, от чего. Вторая дровина, чуть меньше, поддается моему напору. Я из последних сил поднимаю его над головой и опускаю на шкуру зверя. Едкая вонь от горючих материалов ракеты смешивается со смрадом горелого мяса. На тебе! На! Еще! На! Снова и снова, едва не заваливаясь, я крушу монстра, отнявшего у меня мужчину всей моей жизни. Я умру, но и это лесное отродье просто так не отпущу. Когда уже не остается сил поднимать горящее оружие, я падаю плашмя на огромную всклоченную и опаленную тушу зверя.

Я ничего не вижу.

Не слышу.

Не чувствую.

Только деру на себя клоки из его шерсти. Но я не могу сломить эту машину смерти.

Я ломаюсь сама. Рассыпаюсь на части. Крошусь в труху. Смешиваюсь с дымом, с безликими стенами пещеры, ставшей нам последним домом. Я перестаю бороться с судьбой. Больше не могу. Силы покидают меня, утягивая за собой и саму жизнь. Я закрываю глаза. И улыбаюсь истерзанными губами. Я скоро буду с тобой, Шишкин.

Или вместе, или никак.