Глава 17.

Варвара.

Два месяца спустя.

Аэропорт Екатеринбурга.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Захар, как только мы приземляемся.

Сначала расшелкиваю ремень безопасности, потом поворачиваюсь к нему, сдерживая улыбку.

— Ты теперь всегда будешь со мной носиться, как с маленькой? — ворчу для вида. Его гипер контроль с тех пор, как я очнулась в иркутской больнице, не сильно тяготит, даже как-то умиляет. — Со мной правда, честное слово, клянусь, все в порядке. Давно уже. Мы могли прилететь раньше, доктор же разрешил. И Герман подтвердил, что перелет не опасен. Это ты напридумывал что-то себе.

— На медицинском форуме пишут, что перепады давления во время полета с твоими особенностями нежелательны.

— Прям с моими особенностями? — хмыкаю, нет наши отношения из разряда “курица и цыпленок” срочно нужно возвращать в прежнее русло, как минимум в “олень и кабарга”. — Да в этом интернете по самому безобидному симптому можно наткнуться на энциклопедию заболеваний. Чихнул, подавился, за левым ухом почесал — и все, несовместимая с жизнью болезнь.

— Не умничай. Да? — Захар отвечает на звонок. — Только приземлились. — Убирает телефон и поясняет: — Гордей встречает. Сначала заедем в клинику к Герману. Потом за Пушком. Потом домой.

— Что?!

— Хорошо. Ты права. Сначала за котом, потом к Герману.

— Зачем в клинику? Я — в порядке! Ты превращаешься в параноика.

— Я всегда им был.

— А ведь притворялся нормальным, — люблю его дразнить, но если честно: сама такая же, когда дело касается его здоровья. После того, как я чуть с ума не сошла, когда успела его похоронить. Лично каждый шов на спине и руках проверила. Анализы проштудировала. — Чего еще я о тебе не знаю? Говори сразу, а то может зря я согласилась с тобой встречаться.

Захар только ухмыляется в ответ, чешет с заметной сединой короткую бороду, будто задумывается.

— Варвара Борисовна, вы нарываетесь на хорошую порку, — он прикусывает мне плечо через кофту, но я не шелохнусь, лишь закрываю глаза и улыбаюсь, сдерживая стон удовольствия. Захар ведет носом от ключицы к шее и сжимает зубами мочку уха, играясь с сережкой. — Выпорю, отжарю и съем, — самодовольно обещает и откидывается на спинку своего сиденья. — А будешь хорошей девочкой, вручу запоздалый подарок на день рождения.

— Да нужен он мне?

Захар наотрез отказался показывать то самое фото моего подарка, из-за которого он и вознамерился увезти меня подальше от всех на сильно романтичный утес-скалу. Он посчитал плохой приметой показывать фото, его сюрприз я увижу только в натуральном виде, лично. А еще говорят, что женщины суеверные! Мой мужчина сам придумал эту примету после нашей аварии и встречи с медведем, и сам же в нее и поверил, а мне теперь мучайся и гадай, что же там меня ждет.

По громкоговорителю просят не вставать со своих мест, так как самолет еще на буксировке. Но когда кого-то в самолете после приземления волновали доводы пилота или старшей стюардессы? Часть пассажиров уже успела снять с полок над головой ручной багаж. Мы же с Захаром не торопимся и даже не начинаем доставать убранные куртки под сиденья.

Кладу ему голову на плечо. Снова улыбаюсь. Мы дома. Родной Екатеринбург ждет нас. И жить мы снова будем вместе, в квартире Захара. Это, как пригрозил Шишкин, даже не обсуждается. Как будто я против.

В шумном зале для встречающих мы сразу замечаем внушительную фигуру Гордея. Он, как всегда, во всем черном. На лице ни тени улыбки или какой-то эмоции. Но я-то знаю, что это лишь образ невозмутимого киборга, на самом деле он классный парень, с которым даже пошутить можно. О чем мы только не шутили, когда он поймал меня в Аршане, и мы полночи с ним вели разговоры по душам, пусть и не совсем трезвые.

Из-за спины в обе стороны качаются руки с плакатом, и с одной из них высовывается голова Даши в розовой кошачьей шапке с ушами. Она визжит и отталкивает шкафообразного Гордея, устремляясь ко мне. Но Шишкин преграждает ей путь и мешает нам обняться. Мы обе начинаем возмущаться и пытаться прорваться сквозь него.

— Аккуратно, ты ее сломаешь, — рукой удерживает мою шумную подругу Захар. — Она вся переломанная, забыла?

— Да прекрати ты уже, — пихаю Захара в спину, злясь на возведенную в культ заботу обо мне. — Это же Дашка! Мы сто лет не виделись!

— Я буду аккуратна! Честное медсестринское, — кричит хохочущая Дарья, всеми силами изображающая послушание, и только тогда Захар пропускает ее ко мне, подкатывая наши чемоданы из ручной клади к Гордею.

Подруга прыгает возле меня, светясь от счастья, разворачивает плакат с надписью “Элитный эскорт Васнецова, велком ту Раша”, полностью написанный на русском языке, а потом бесцеремонно сует его в руки опешившего от ее беспардонности Гордея и максимально бережно меня обнимает:

— Выглядишь прекрасно! Этот бородатый достал тебя уже, да? — кивает на Захара, который хоть и разговаривает с другом, но глаз с меня не сводит. Коротким кивком здороваюсь с Гордеем. — Я тебя выкраду из твоей золотой клетки, и мы пустимся во все тяжкие!

— Обещаешь? — шучу я, а сама посматриваю на Шишкина, который сразу же, услышав предложение Даши, прищуривается и предупреждающе грозит мне пальцем, как будто это меня пугает.

Гордей же хоть и слушает друга, но оглядывается по сторонам, явно в поисках ближайшей урны для смешного Дашиного плаката. Как же я соскучилась и по подруге, и по миру Захара с его грозными друзьями, и в целом по атмосфере Екатеринбурга. А еще по Пушку — ужасно! Шишкин смеялся надо мной, когда я потащила его в Иркутский зоомагазин за гостинцами для кота. И если я выбрала для Толстяка чисто символически небольшую игрушку-мышку, то мой мужчина пустился во все тяжкие и набрал питомцу и вкусняшки, и игрушки, и даже костюм тигра — полосатый комбинезон на магнитных пуговицах в комплекте с такой же тигриной шапкой. Костюм тигра! И это меня называют замороченной?

— Дарья Олеговна, не вынуждайте меня вас ликвидировать, — отодвигая нас от следующей за нами толпы, шутит Захар.

Мы прыскаем от смеха и изображаем серьезную гримасу Захара и его не менее серьезного напарника Гордея, который дожидается пока все утихнут и коротко говорит:

— Саша тоже хотела приехать, но Есения себя плохо чувствует. Передает тебе привет.

— Знаю, получила от нее сто извинительных сообщений, — мы практически каждый день переписываемся с Сашей, и я устала ее успокаивать, что мир не рухнет, если она лично меня не встретит. — Мы придумали с С Сашей, Есенией и Васютой сходить в игровую комнату. Пусть малышка поправляется и пойдем.

— Я хоть отдохну. Буду просто лежать эти пару часов, плевать в потолок и ничего не делать. Кстати, Герман тоже собирался приехать, если бы не дежурство, — говорит Даша, а я не могу сдержать улыбки. Мне нравится, что подруга продолжила общение с другом Захара, кто знает, может, у них и получится. Герман мне нравится, подходит Даше.

— Точно с нами не поедешь? — переспрашиваю, надеясь, что она согласится и они закрепят перемирие с Сашей.

— Точно. Порой главное мамское счастье — это побыть одной, чтобы никто не дергал. Вот родишь, тогда поймешь.

— Варя! — Мне мерещится, что кто-то меня зовет, но я не обращаю внимания на оклик, ведь все, кто обещал меня встретить, уже здесь. — Варя, — снова слышу я и только ради любопытства оборачиваюсь на свое имя.

— Марьяша, — охаю от удивления, увидев младшую сестру.

Она похожа на принцессу из детских мультиков, огромные ярко-голубые глаза, миловидное и немного детское лицо, еще и светлые волосы с идеальными локонами, как всегда будто только что выпорхнула из салона. Между нами снуют люди, и я не могу рассмотреть, в чем она, но уверена, в коронной мини-юбке и сапогах на высоких каблуках. В отличие от меня, предпочитающей спортивные оверсайз-костюмы и бокс, моя сестра — эталон женственности.

Даша меня слегка подталкивает к Марьяше, потому что я не решаюсь броситься к ней с объятиями, мы никогда не были особо близки. Но не буду врать, мне этого хочется, особенно после всего пережитого, когда все недопонимания и обиды меркнут перед угрозой никогда больше не увидеться. Я люблю сестру, хоть и практически с ней не общаюсь. У нее своя жизнь, у меня своя.

Я первой делаю шаг навстречу, и толпа, как по волшебству, расступается. Сначала не могу понять, что с сестрой не так. Она изменилась. В глаза бросается широкий пуховик светло-бежевого цвета, джинсы и… не верю своим глазам — кроссовки! Я вдруг пугаюсь этим переменам, связывая их с ее госпитализацией, о подробностях которой мне родители так и не рассказали.

— Марьяша, — прижимаю ее к себе, вдыхая такой родной запах, и чувствую, как младшая замирает в моих руках и даже будто всхлипывает.

Как же давно мы не виделись. Полгода минимум. В мои редкие вылазки к родителям у нас не получилось пересечься. На праздники я забегала буквально на пять минут вручить подарки и скрывалась якобы по делам или по работе, избегая напряжения за семейными посиделками, от которого потом долго отходила, прокручивая в голове все упреки родителей и восхваления сестры. Я очень люблю свою семью, но в какой-то момент стала выбирать свое спокойствие вместо приличий.

— Варька, — шепчет сестра и тут же оговаривается: — Варя…

Я ненавидела, когда она меня называла Варькой. Мне казалось это коверканье моего имени грубым, злым, но сейчас, услышав родное “Варька” совсем не обижаюсь и даже радуюсь ему больше, чем непривычному от Марьяши “Варе”.

— Что ты тут делаешь? Куда-то улетаешь? — отодвигаю сестру за плечи и всматриваюсь в ее бледное лицо.

— Тебя встречаю, — смущенно признается Васнецова-младшая, непривычно тихая и скромная, обычно она привлекает всеобщее внимание, перетягивая его с меня. — Хотела первой тебя увидеть. До родителей. Они ждут тебя на ужин, — замечаю, как она смотрит через мое плечо, в сторону Захара и решаю их познакомить.

— Моя сестра Марьяша, Захар, его друг Гордей. Дашу ты помнишь? — сестра кивает и на знакомство, и на вопрос по Даше. — Не стоило беспокоиться, ехать в аэропорт. Успели бы увидеться, мы еще не договаривались с мамой, когда мы приедем к ним, — немного журю ее, все еще удивленная ее поступком.

— А это Митя, — Марьяша оборачивается назад и дает подойти к нам ближе долговязому блондину в очках и строгом пальто с не менее строгим шарфом. Они так сильно не подходят друг другу, что я даже улыбаюсь, будто сестра шутит. Митя здоровается со всеми и встает рядом с моей сестрой, беря ее за руку, будто ей требуется поддержка и защита. — Эм-м, мама ждет тебя сегодня, то есть сейчас.

— В смысле? — я хоть и удивляюсь сказанному, но не настолько, чтобы поразиться. Зачем-то повторяю: — Мы не договаривались на сегодня. Мы устали с дороги, нам бы помыться и спать…

Сестра молча и даже немного с сочувствием ждет, пока я выдвину все логичные возражения, но мы обе понимаем: отвертеться вряд ли получится. Это в духе родителей: просто поставить меня в известность о моих же планах, забыв согласовать их со мной. И обидеться, если я не соглашусь.

— Просто они сильно соскучились. Папа так вообще сам не свой, что не смог к тебе приехать, — это я уже знаю, давно мы так часто с ним не созванивались, как за время моего затянувшегося отпуска, и он каждый раз ворчал на маму, что не дала ему поехать. Но я помню причину: что-то случилось с Марьяшей, и родители побоялись уезжать вдвоем. — Папа рыбу засолил по своему фирменному рецепту. Мама котлет нажарила и сто сорок салатов сделала. И твой любимый, с овощами. Мы все тебя очень ждали. Прости, что вот так нарушаем твои планы.

— Да черт с ними с салатами, ты как? Что случилось? Как ты себя чувствуешь, они ведь мне так ничего и не рассказали.

Марьяша не торопится с ответом и опускает взгляд на кроссовки. Я вместе с ней смотрю то на ее обувь, то снова на ее лицо. Захар подходит ближе, чувствую его спиной, а Даша с Гордеем делают вид, что о чем-то разговаривают, стараясь нам не мешать.

— Я лежала на сохранении… — робко отвечает сестра и слегка краснеет. Я не сразу понимаю, о чем она и тогда сестра поясняет: — Я беременна. Скоро стану мамой. Варька, представляешь? Я и мамой, — она выдает смешок, но он выходит какой-то нервный.

Я опускаю взгляд на ее живот, который скрыт широкой курткой, но теперь замечаю в нем округлость. И, судя по угадывающимся объемам, срок уже не маленький.

— Беременна… — растерянно повторяю за ней. Расплываюсь в улыбке и почему-то на глаза наворачиваются слезы. — Беременна? Почему мне ничего не сказали?

Притягиваю ее к себе и обнимаю так осторожно, будто, сдави я ее чуть сильнее, могу навредить. Моя младшая сестра беременна. А я ничего и не знала.

— Я хотела лично сообщить. И чтобы тебе не было неловко узнать при всех, решила приехать сюда. Все ждут тебя на ужин, — она снова отчего-то смущается.

И тут я замечаю неприятную деталь, которая задевает не только меня, но и Захара. Поворачиваюсь к нему, выпуская из объятий сестру. Внешне он остается невозмутимым. Будто все в порядке. Но он не в порядке. Губы перестают быть расслабленными, вся его поза отдает напряжением. Приглашение на ужин только меня хлещет холодом и неодобрением от моей семьи. Даже здесь они не могут полностью, без условий, по-доброму, принять меня и мой выбор, отравляя радость возвращения домой. Даша прячет от меня взгляд, понимая, как мне неловко, что все стали свидетелями очередного токсического проявления в мою сторону.

— Я не поеду. Устала, — злюсь на них, что так себя ведут, на сестру, что согласилась быть посредником. Злюсь и на себя, что снова вляпываюсь в абьюзивные отношения с семьей. И что не защищаю то, что дорого мне, пытаясь сохранить остатки нормальных отношений с родными. — Папе-маме привет. Митя, приятно познакомиться, поужинайте там за меня,— натянуто улыбаюсь парню сестры, не удержавшись от колкости. Мне больно, что ему на ужине рады, а моему мужчине нет. — Берегите ее.

— Но, Варь…

— Еще увидимся. Все будет хорошо. Обещаю, позвоню тебе завтра же и договоримся о встрече. Погуляем вдвоем, поболтаем.

— Варь, ты заедь к родителям, мне нужно по делам. Это важно. Я тебя потом заберу, — в напряженный разговор вступает Захар и делает тоже, что и я: пытается сгладить острые углы кривой во всех смыслах ситуации. Он не заслуживает этого.

— Нет. Я с тобой! — упрямлюсь и мне важно, чтобы он знал, как он важен для меня. Шишкин всегда выбирает меня, даже сейчас, когда самоустраняется из семейных посиделок. — Если с тобой нельзя, я тогда за Пушком. Я без тебя не поеду к ним.

— Варь, — Захар гладит меня по щеке, останавливая мои возражения. — Чш-ш-ш. Езжай. Мы закинем Дарью домой и по делам. Нам правда нужно ехать. Вы же на машине? — он смотрит на Марьяшу, которая теребит пальцами ручки сумки.

— На машине, — отвечает за нее Митя. Ему тоже не по себе от происходящего. Тянет руку Захару и добавляет: — Еще встретимся. Рассчитываю, что общаться теперь будем чаще, семьями.

Захар жмет его руку, кивая на последнюю фразу. Я же стою в колючем, прилипчивом чертополохе эмоций и не знаю, как от него отделаться. Даша подходит и ободряюще обнимает, целуя в щеку.

— Мы можем прямо сейчас уехать, вдвоем, — говорит хоть и тихо, но слышно для стоящей рядом сестры. — К черту приличия. Не хотят по-человечески себя вести, — она хоть и не называет моих родителей, но я это отчетливо слышу, — и ты на них забей. Прости, конечно, но это свинство.

— Согласна, свинство, — поворачиваюсь к сестре, чтобы твердо отстоять свое право на адекватное ко мне отношение, элементарное уважение, но вижу, как она кусает нижнюю губу и поглаживает низ живота. Это замечает и Митя, который тут же начинает суетиться.

— Ты как? Живот опять болит? — поворачивается ко мне: — Ей нельзя волноваться. Совсем. У нее была угроза выкидыша, когда она перенервничала из-за вас, когда вы чуть не погибли.

Я уже чувствую себя виноватой, переключаясь всем вниманием на сестру. И мои желания и обиды отходят на второй план. Если ей будет спокойнее от моего визита в родной дом, я это сделаю.

— Может в больницу?

— Нет, все хорошо. Правда. Иногда просто тянет живот. — Она с грустью смотрит на меня и на застывшего рядом Захара. Гордей с Дашей уже отошли. — Ты прости, что так все выходит. Я не смогла их переубедить. Мама тоже пыталась. Папа…

Теперь становится ясно: новости о судимости Захара стали для него точкой невозврата. И я тем более решаю поехать. Расставить все точки над “и”. Им необязательно любить Захара. Но относиться к нему с уважением и принятием — придется. Иначе наше и без того редкое общение станет еще менее комфортным. Потому что Захар не проходящий мужчина в моей жизни. Он пришел, чтобы в ней остаться.

— Едем, — я поворачиваюсь к Захару и сначала целую его в губы, задерживаясь взглядом на его удивительных глазах, в которых буря чувств сдерживается силой воли, но я вижу, как там все штормит, затем добавляю: — Я ненадолго. Заберешь меня через час?

Дожидаюсь, когда он кивнет, и вжимаюсь в него всем телом, доверяя себя его сильным рукам, которые обнимают меня хоть и крепко, но не на всю силу. Захар все еще относится ко мне как к девушке с хрупкими костями. Но они, в отличие от моего сердца, уже зажили. А вот сердце в груди буквально скукоживается под тяжестью ударов от родных мне по крови людей, которые никак не хотят смириться с тем, что выбираю я, а не они. И причиняют боль не меньше, чем треснувшие кости.