Глава 18.

Варвара.

Мой запал негативных эмоций из-за поступка родителей практически истончается, когда я вижу, как они мне рады. Папа обнял при встрече и быстро мазнул неуклюжим поцелуем по щеке, но даже это проявление нежности для меня в новинку. Сразу же заставил надеть тапочки. Это его проявление заботы. Все обязаны ходить в домашней обуви!

Папа всегда был для меня примером сильного, властного, строгого мужчины, который добивался всего, чего хотел. Работал на износ ради семьи. Доставал для нас лучшее в самые сложные времена. Всегда держал слово, не подводил. Я всегда могла на него положиться и гордилась им, рассказывая подружкам, как мне с ним повезло, что он ловит и сажает за решетку преступников. Но, несмотря на это, эмоциональной близости у нас не было. Такой, чтобы прийти и пожаловаться на надоедливого соседа по парте, который все время задирает, или на несправедливую учительницу, или на тренера по боксу, что ругает обидными словами и дает подзатыльники, как какому-то пацану.

А после той истории с маминой подругой в машине… потребность в этой близости стала не актуальной. Ее заменило разочарование, шершавое, кислое, с запахом испорченной еды. Папа был для меня примером, в какого мужчину я могла бы влюбиться, а стал тем, кто отбил желание доверять мужчине и строить серьезные отношения. Однако, с мамой они все еще живут и даже неплохо. Дом. Дача. Походы в театр и на спортивные матчи. Они даже на бачату записались в прошлом году и ходят дважды в неделю, не пропуская. Образцовая семья, в которой старшая дочь только портит эту картину. Нелюдимая, не ласковая, редко приезжает, во всем не такая, как младшая: та и звонит им каждый день, и праздники с ними отмечает, и во всем помогает.

Папа с мамой стараются во всем мне угодить: сажают на место поудобнее, на ноги накидывают теплый плед, хоть я и не замерзла. Мама даже праздничную белую скатерть постелила на стол. И смотрят они на меня так странно, будто я восьмое чудо света. Сестра с парнем сидит рядом. Оба — в домашних тапочках. Теперь живот Марьяши я вижу отчетливо. Сдерживаюсь от упрека родителям, что ни слова об этом не сказали.

Папа все на меня поглядывает, когда я не концентрирую внимание на нем. Я же чувствую его взгляды и вопросительно поднимаю брови и киваю головой, но он делает вид, что ничем не озабочен. Я, на удивление, съедаю все, что мне кладут в тарелку, и мой живот уже может соперничать в размерах с беременной Марьяшей. Но разговор за столом не клеится. Даже про отдых в Бурятии, лавину и медведя мы почему-то не разговариваем. Только о том, как я лежала в больнице, и как все за меня волновались.

— Если бы не Захар, меня бы здесь не было, — я все-таки решаю сказать это вслух, уже не надеясь, что кто-то из родителей сам спросит про него.

Все, как по команде, замолкают и дружно переглядываются. Как будто я этого не замечаю. Снова чувствую себя лишней в собственной семье, где мне нужно фильтровать темы для обсуждения, говорить о чем угодно, кроме того, что важно для меня.

Разочарованный вздох выдает мое негодование.

Пишу Захару:

“Забери меня, как сможешь”.

Захар, спустя секунду:

“Поднимаюсь”.

— Захар этот, как я понимаю, сильно старше тебя? — первые слова папы о моем мужчине вроде и не грубые, но за ними скрывается необъяснимое неприятие, агрессия. Это и не пахнет родительской поддержкой, на которую я и не привыкла рассчитывать. Но это не значит, что мне ее не хочется. И что меня это не ранит.

— Примерно, — делаю вид, что считаю в уме, — настолько же старше и ты маму, — отвечаю сквозь небольшую улыбку и поворачиваюсь к парню сестры, который явно старше ее. — А какая у вас разница в возрасте?

— Дело не в этом, — не дает ему ответить папа, атмосфера в комнате за праздничным столом начинает темнеть, так и не успев стать чем-то ярким, светлым, чтобы отогреть наши годами запущенные отношения. Мама тихонько шикает на отца. Он игнорирует. — Он тебе не подходит.

— Почему?

— Его мир не подходит для тебя. Он связан с криминалом. Это всегда опасно для близких. Уж поверь мне на слово. Ты хоть знаешь, чем он занимается?

— И чем же?

— Начинал с банального рэкета. Потом тюремное заключение. — Папа скукоживает губы на последней фразе, выдавая отвращение к сидевшим. Его реакция не убивает, так, простреливает меня вспышкой боли в голове, отдает в сердце. — Сейчас бизнес легализован, но какие-то серые схемы остаются. От прошлого и привычек не убежишь.

— Пап, он хороший человек, — мой голос дрожит. — Он не причинит мне вреда. Захар спас меня со стопроцентной вероятностью, что умрет сам.

Слышу стук в дверь, мама хочет встать, но ее останавливает парень сестры и сам идет открыть дверь.

— Знаю, — папа берет полотенце, вытирая рот, как будто чем-то замарался. Скорее всего, он даже не осознает этот жест. Воздух буквально потрескивает от раскатов его раздражения. — Но его мир не терпит привязанности. Любовь там — это слабость, на которую надавят. Всегда.

— Пап. Я готова рискнуть, ведь он теперь часть моего мира. Я люблю его.

— Эта любовь может стоить тебе жизни! Как ты не понимаешь? Ты знаешь, что сделали с его женой?! — папа уже не сдерживается и с досадой кидает полотенце на стол, шумно вставая.

— Мне интересно, откуда про мою бывшую жену знаете вы?

Все поворачиваются к коридору, в проеме которого стоит Захар с таким суровым выражением лица, что мне становится страшно, за папу. Тороплюсь встать.

— Спасибо за ужин. Мам, пап, все было вкусно. Марьяша, еще увидимся.

На мои слова никто не реагирует. Все смотрят на Шишкина, а он — только на папу.

— Давно не виделись, — он говорит это помрачневшему папе и бросает взгляд на меня, взгляд, который я не могу расшифровать, настолько много в нем эмоций. Челюсть Захара сжата так сильно, что на коже у рта появляются борозды-заломы.

— Давно не виделись? — до меня медленно доходит смысл сказанного. Смотрю попеременно на каждого. — Вы… знакомы?!

Папа молча кивает Захару в сторону кухни и, не дожидаясь ответа, уходит. Захар идет за ним. Закрывает за собой дверь.

— Что это было? — растерянно смотрю на маму.

Делаю попытку пройти в кухню. Мама преграждает мне путь.

— Присаживайся. Чай?

Я молча отказываюсь.

— А давайте фотоальбом достанем? Давно не смотрели, — мамин голос практически незаметно дрожит. Она нервно теребит брошенное папой полотенце и достает из шкафа со стеклянными дверцами темно-синий фотоальбом, хоть никто и не высказал желания смотреть семейные фотографии. — Пожалуйста. Дочь, давай на диван.

Она настойчиво помогает мне сесть, кладет на колени тяжелый раздутый альбом и садится рядом. По другую сторону от меня — Марьяша. Сестра незаметно сжимает мою ладонь, которую я вдавливаю в диван. От этого жеста не легче, но он определенно мне приятен. А ее парень, Митя, делает максимально заинтересованное лицо и спрашивает про каждый снимок, когда мама перелистывает страницы альбома за меня, без остановки и с удивительными деталями рассказывая забавные истории по каждой фотографии.

Я же мыслями совсем в другой комнате, на кухне. О чем они говорят? Откуда знают друг друга? Папа посадил его? И если так, то падет ли это тенью на наши отношения? Или Захар в свое время причинял вред папе и тот не сможет через это переступить?

Каждый из вопросов задает все более и более тревожный сценарий развития событий. Ни одного счастливого. Или хоть сколько-нибудь оптимистичного. Только мамин голос, ставший мягче, пытается достучаться до меня и вырвать из водоворота беспокойства. Голова все ощутимее тяжелеет. Я начинаю практически беспрестанно зевать, хоть сна ни в одном глазу.

— А здесь Марьяша так забавно накрасилась, что мы мигом организовали семейную фотосессию, — мама показывает на снимок сестры, обводя пальцем ее лицо.

Сестра, видимо, тоже растрогалась, опускает подбородок мне на плечо. А мне от этого снимка не хорошо. Как сейчас помню, что хотела встать рядом с сестрой, но меня отправили оттирать накрашенные губы. Я так и не забыла этот момент. Каждый раз, вспоминая его, я с грустью осознавала: с рождением младшей для меня уровень родительской любви стал катастрофически ничтожным. И я, маленькая, измученная ревностью и повышенной потребностью во внимании, невзлюбила сестру, отказываясь с ней водиться.

Я обижала ее, когда та подросла и стала просить с ней поиграть. Я говорила ей, что не люблю ее. Конечно, это было не так. Она хоть и продолжала тянуться ко мне, но я намеренно минимизировала наш контакт. А потом это стала нормой нашей холодной сестринской жизни. И вот сейчас, когда эта маленькая девочка, которая была не виновата в том, что меня любили меньше, прижимается ко мне все сильнее, не догадываясь, как я цепенею внутри от этих воспоминаний, от этой несправедливости, и от собственной вины перед ней. Не догадывается и мама, сколько лет это мучило меня. Но я привыкла к таким нашим отношениям, выбирая для себя самый безопасный и комфортный вариант общения — дистанцию и молчание.

— А Варюшка тогда надела самое красивое платье, которое ей отец достал откуда-то из-за границы. Белое, с красными рюшами. С вышивкой на груди. Ни у кого такого не было. Только у нашей Вари.

— Да, — вздыхаю и грустным тоном, без какой-либо злости, просто озвучиваю факт многолетней давности, освобождая себя от его тяжести: — оно тогда не пригодилось. Вы ведь меня так и не сфотографировали.

— Как это не сфотографировали? — мама отодвигается от меня, чуть повышая тон.

— Ты не помнишь? — я немного удивляюсь. — Вот же, — барабаню по снимку, — меня здесь нет. Вы снимали только Марьяшу. А меня отправили смывать помаду. Ту же самую, которой Марьяша накрасилась.

— Конечно, отправили! Платье-то было новое, дорогое, а ты бы его испачкала! Потом бы не отстирали, — понимаю, что у каждого своя правда и мне бы уже перелистнуть страницу альбома, но мама не дает.

Марьяша с Митей молчат, не решаясь вступить в наш разговор, только рука сестры сильнее сжимает мою.

— Мам, все давно в прошлом, — пробую очистить встречу от конфликта, как новую юбку от досадного жирного пятна.

— Нет уж, подожди, дорогая моя, давай договорим. Ты всегда на нас обижалась. Но мы с папой любили вас одинаково.

Что-то в мамином дрогнувшем голосе дает мне под дых. Я снова своими претензиями заставляю ее переживать. Стыд и вина заключают меня в свои отравляющие тиски, и я уже не способна поднять на нее взгляд, просто упираюсь невидящим взглядом в альбом.

— Мам, но ведь Марьяшу вы не отправили отмывать губы… — шепчу и одновременно вжимаю голову в плечи, будто прячась от удара, но меня трогать здесь никто и не собирается.

В горле что-то щиплет, отдавая в глаза, которые тоже начинают слезиться. Не хочу ворошить прошлое, но оно тянет, сосет из меня сегодняшней соки, напоминая о чувствах той маленькой девочки, которая чувствовала себя отвергнутой.

— Потому что ее платье было не жалко! — мамино восклицание резкое, гулкое. — Она за тобой все донашивала. — Чувствую, что она пытается контролировать свою громкость, глубоко вздыхает, приводя себя в подобие сдержанности. — У тебя было столько одежды, что мы не видели смысла брать что-то новое Марьяше. Нет, мы, конечно, покупали, но редко. А так, она росла в твоих шикарных, но все же обносках.

Мама и раньше об этом говорила, но сегодня я будто впервые это слышу. По-настоящему слышу. Как и повышенные голоса мужчин из кухни. Не могу разобрать, о чем они говорят, но их разговор точно не из приятных. Как и наш с мамой.

— Нам правда уже нужно идти, — на самом деле давно пора сбежать, слишком дорого для душевных сил мне обходятся эти “посиделки”.

В который раз порываюсь встать. В который раз тщетно.

— Посмотри сюда, — мама перелистывает страницу альбома. Я безысходно вздыхаю, соревнуясь в искусстве трагичного дыхания. — Это. Что?

Мамин палец как указка стучит по фотолетописи нашей семьи. На меня накатывает дичайшая усталость, апатия. Я просто делаю то, что от меня хотят, лишь бы поскорее это все закончилось. Палец поднимается с верхнего снимка на левой странице. Моя фотография. В том самом любимом платье. Вижу оставшийся след от помады рядом с губами. Два кудрявых хвостика украшены пышными бантами. В руках кукла. То неприятное щемящее чувство в горле нарастает, сдавливает, выпячивается наружу.

Я. Была. Сфотографирована. Но абсолютно не помню этого.

— Помнишь, как я отца уговорила подождать, пока кудри тебе сделаю? — мама продолжает вспоминать. — А волосы все не слушались, распрямлялись. Но я упрямее. — Она трясет кулаком в воздухе, угрожая невидимому противнику. — Пальцы обожгла, но тебя завила. Ты как куколка была в этом платье, хоть и не улыбалась совсем, дулась непонятно на что. И на все наши расспросы молчала.

Не могу вымолвить ни слова.

Смотрю на снимок ниже. Глаза как в тумане. Картинка расплывается. Там Марьяша и… я. Где-то из глубины горла рвется всхлип. Сестра на снимке сжимает ручками мою шею, прижимаясь всем телом. А на моем лице отпечаток страданий и вся боль от вселенской несправедливости. Я по-прежнему держу куклу. В моих воспоминаниях все иначе. Я не помню, что меня фотографировали. Совсем.

Слеза капает на гладкую страницу альбома. Моя слеза. Не успеваю ее спрятать. Отвлечь всех от нее. Не дышу. Слезу стирает мама, пытливо заглядывая в мое лицо. Но я не могу посмотреть на нее. Пылающие щеки запускают повышенную температуру во все тело. Сестра пальцем стирает влажную дорожку с моей щеки.

— Варька, ты чего? Я сама сейчас заплачу, — судя по ее надломленному голосу, она уже это делает.

Митя встает с дивана и выходит из комнаты, оставляя троицу женщин-Васнецовых расхлебывать недосказанности и обиды прошлых лет.

Две фотографии справа. Обе с кривым ракурсом. На обеих — все четверо.

На верхней — я на руках у папы, а Марьяша у мамы. Мама держит меня за руку.

На нижней, наоборот, мама держит меня, а папа сестру.

Как я могла это забыть? Что именно я запомнила?! Как такое возможно?! Закрываю горящее стыдом лицо ладонями. Не разрешаю себе реветь. Но безуспешно подавляемые всхлипы все рвутся и рвутся из меня, ломая сопротивление и псевдо контроль над эмоциями.

Мама прижимает меня к своей груди. Целует в макушку. Сестра обнимает со второй стороны. Я задыхаюсь от чувств и искажений психики, ложными мазками нарисовавшими представление о собственном месте в семье. Мне сложно дышать. Горю. Рыдаю. Мама и сестра тоже.

— Вы что тут устроили? — встревоженный голос отца вмешивается в наше плачущее трио.

Поднимаю глаза на него. Хмурые складки на лбу и у губ делают лицо изможденным. Рядом Захар. Он не сводит с меня взгляд и выглядит таким же обеспокоенным, готовым ринуться меня спасать, если будет нужно, даже от собственной семьи.

— Ой, — вскрикивает сестра и откидывается на подушку дивана, выгибаясь в спине и поглаживая живот.

— Ты как? Где болит? — паникую я. — Захар, вызывай скорую. — он тут же вытаскивает телефон из кармана штанов и начинает звонить.

— Не надо скорую, — кряхтит Марьяша. — Пинается. Прямо под ребра. Аж дышать сложно. Захар, не звони.

Рядом с сестрой уже сидит Митя. Гладит ее живот, что-то бормоча себе под нос. Волнуется. Он мне даже начинает нравиться.

— Можно? — с придыханием спрашиваю, не сводя взгляда с живота.

И хоть я и не озвучиваю, о чем прошу, сестра понимает и отвечает без слов. Берет мою ладонь и прикладывает к своему животу. Сначала я ничего не понимаю. Потом чувствую резкое движение малыша. Чувствую!

— Как сильно, — завороженно шепчу, не веря в происходящее. — Чудо. Марьяша… Ты носишь в себе чудо.

— Смотри, — отодвигает мою ладонь и тянет вверх свободную кофту, оголяя живот.

На нем всплывают бугорки от шевелений ребенка. В том месте, где я его трогала. Движение пробирается по диагонали в бок. Перекатывается снова вверх. Останавливается торчащим холмиком. Похлопываю подушечкой пальца по нему, наклоняясь к животу:

— Привет, малыш! Это я, твоя тетя. Я буду с тобой играть. Похищать у мамы и скупать тебе все игрушки. А еще научу чистить зубки. И подарю первую щетку, когда еще и зубов не будет. А то маме твоей я здесь не доверяю. Ты как согласен? — запинаюсь на гендерном обращении, не решаясь уточнить пол ребенка. — Или согласна?

Комочек словно выпрыгнуть из живота хочет, так подскакивает. А я охаю, поражаясь его силе. И я уже его люблю. Как и сестру. Маму. Папу. Захара. И даже Митю. Они все здесь, рядом со мной, боятся пошевелиться и сказать лишнего, лишь бы не спровоцировать новое недопонимание. Чувствую себя одновременно и очень плохо, и очень хорошо.

— Это девочка, Варя, — улыбается Марьяша.

— Девочка, — мечтательно повторяю за ней, растекаясь в улыбке, — племянница, маленькая Васнецова.

— Высоцкая, — уточняет Митя.

— Какая бы фамилия ни была, все равно наша, Васнецовская, — добавляет дед.

Он всегда мечтал о сыне, но бог не дал им с мамой мальчика, а это, как он как-то мне признался, обрывает продолжение его фамилии, которой он так гордится.

— Внучка! — теперь и бабушка вставляет свое весомое слово, а я хочу рассмеяться. Меня охватывает такое странное ощущение, что я дома, у родителей, где есть место для каждого. Для меня. И мне безумно важно, чтобы оно было и у Захара.

— Еще варианты? — усмехаюсь и смотрю на Шишкина, предлагая ему включиться в шуточное соревнование.

— Счастье, — Захар говорит без улыбки, но уже с меньшим напряжением.

В многолюдной гостиной становится тихо. Захар сосредоточен на мне, будто остальные его не волнуют. Они же, напротив, скачут взглядами от него к друг другу. Мама покашливает и выразительно смотрит на папу, а тот… рассматривает свои тапки. Откашливается. Похоже, нас настигла эпидемия неловкого кашля.

Папа вдруг скидывает с себя тапки и ногой, небрежно, пододвигает их к Захару:

— На, надень. Пол у нас холодный. И не стой на проходе. Мать еды наготовила. Не выбрасывать же. Иди за стол. — Мы все молчим. И хоть приглашение за стол выглядит не особо радушным, Шишкин надевает тапки и идет за стол, не дожидаясь уговоров. Мама освобождает место рядом со мной. — Пойду носки надену.

Папа широкими шагами уходит в спальню и закрывает за собой дверь. Мы по-прежнему, ошеломленные поступком главы семьи, молчим. Захару этого сейчас не понять, но тапки от скупого на эмоции папы — огромный шаг навстречу. И, судя по его торопливому уходу, далось это решение ему не просто.