Глава 19.

Захар.

Сижу возле подъезда Вариных родителей и жду от нее сигнала, что пора забирать. Она не охотно рассказывает о родителях, отношениях в семье, вообще о детстве, и я туда не лезу, пока она сама не будет к этому готова. Мне достаточно того, что я видел и слышал. Авторитарная мать, которая не осознает, что дочка выросла и не нуждается в ее указаниях. Строгий отец.

Мне в этой семье не рады, это я тоже понял. Если это будет важно для спокойствия Вари, я натяну улыбку и постараюсь быть к ее родителям терпимее. Мне нечего с ними делить, да и воевать с ними не собираюсь.

У нас одна цель — чтобы Варя была счастливой. Это я тоже понимаю, иначе ее мама не прилетела бы ближайшим рейсом, узнав о состоянии здоровья дочери. И если они адекватные люди, то рано или поздно им придется смириться с моим выбором “неидеального” спутника жизни. Черт, я же обещал Варе купить им ящик икры и что-то там еще. Если их расположение реально купить, не поскуплюсь. Впрочем сильно сомневаюсь, что Варя бы выросла такой принципиальной, помешанной на справедливости и с таким добрым сердцем, если бы не переняла это из семьи.

Семья.

Это слово всегда было для меня священным. Самым важным. Я вырос, не зная матери и отца по крови. Наелся “сладкой” жизни в детдоме. С приемными, родными не по крови, но по сути, родителями мне повезло. Но и их у меня забрала жизнь.

Я не могу объяснить это головой, но просто знаю, что моей девочке сложно с семьей, и я бы отдал многое, чтобы это исправить. Семья — это важно. Ее не выбирают при рождении, ее строят, всю жизнь, из шагов навстречу друг другу. Варя это не осознает в силу своих детских обид. И потому что она у нее всегда была. Это данность. Ты чувствуешь ее нехватку, когда ее нет или когда теряешь.

Дверь в квартиру Васнецовых-старших открывает парень сестры, с которым мы познакомились в аэропорту. Он натянуто улыбается и пропускает в квартиру.

— Эта любовь может стоить тебе жизни! Как ты не понимаешь? Ты знаешь, что сделали с его женой?! — доносится до меня и внутри все леденеет.

Даю себе пару секунд на передышку, снимая обувь и выравнивая ботинки носок к носку. А потом резко захожу в комнату, уже осознавая то, от чего отмахивался, как от невозможного совпадения.

— Мне интересно, откуда про мою бывшую жену знаете вы?

Боковым зрением вижу, как Варя дергается в мою сторону и что-то бросает родителям. Я же окончательно дурею. Хочется закурить или сплюнуть накопившуюся вмиг горькую слюну во рту.

Васнецов. Не однофамилец рангом пониже, как я поверил Варе. Предпочитал верить. Не стал проверять. Осознанно. Отодвинув на задворки памяти. Я не хотел, чтобы ее отцом был он.

Тот самый Васнецов. Начальник полиции. Сейчас, очевидно, в отставке. Постарел, стало больше морщин и меньше волос, но он все такой же поджарый, с цепким взглядом.

— Давно не виделись, — цежу вместо приветствия.

Он меня узнал, даже не сомневаюсь. Препарирует меня взглядом. Хочет сплюнуть, но тяжело глотает.

— Давно не виделись? — повторяет за мной Варя, и только тогда смотрю на нее, потом на ее сестру. Кто из них? Пусть это будет не Варя. Но это она, в этом я больше не сомневаюсь. — Вы… знакомы?!

Иду за Васнецовым. Заходим в кухню, закрывая за собой дверь. Бывший шеф полиции ногой пододвигает мне табурет. Остаюсь стоять.

— Да садись уже, — хмуро предлагает он.

— Шутки про “свое отсидел” шутить не будем?

— Не до шуток. Что тебе нужно от моей дочери?

Рука. Сердце. Душа. Тело. Она вся. Но вслух говорю другое:

— Варю не обижу. Я не знал, что это она. Если бы знал… — задумываюсь всего на мгновение, — да и тогда это ничего не изменило бы.

— Не знал, говоришь?

— Говорю.

Дырявит взглядом. Сажусь на предложенную табуретку. Он — на вторую, рядом. Потом резко встает и достает из глубины выдвижного шкафа пачку сигарет. Вытаскивает одну, зажимает в зубах, чиркает спичку и тут же сердито ее тушит, выбрасывая сигарету в мусорное ведро.

— Варюне плохо от сигаретного дыма. Курю, пока ее нет. Бегаю от нее, как пацан, зажевывая жвачкой, — протягивает пачку мне и тихо садится.

— Не курю.

— Давно бросил?

— Как вышел. Но тоже пачку с собой таскал. До Вари. — Взглядом ее отца можно выпустить мне кишки, если бы он обладал физической мощью. — Откуда знаете про жену?

— Слово тебе дал сберечь ее с дочкой. Приглядывал, но не усмотрел. Виноват.

— Знаешь, кто?

— И здесь виноват. Думал на Петрова, но он затаился, а потом и вовсе уехал. Доказательств нет. От греха подальше я их спрятал.

— Кого?

— Твоих. Помог паспорта новые сделать, следы замести, скрыться. Сам понимаешь, круглосуточно их охранять не смог бы.

— Это был ты… — незаметно для себя перехожу вновь на ты, как когда-то, много лет назад.

Теперь пазл в моей голове сходится, как Насте удалось оставаться столько лет незамеченной.

— Она не говорила? — в его взгляде мелькает искренняя растерянность, а у меня во рту все вяжет.

Молчу. На столе стоит стеклянный графин и пара стаканов. Наливаю в один из них воду и выпиваю залпом. Васнецов делает то же самое. Снова сталкиваемся взглядами.

— Так это была Варя? — хриплю и продолжаю буравить лицо напротив взглядом, выискивая любой намек, что не она, сестра.

Мне зачем-то нужно от него подтверждение, потому что мозг отказывается поверить в то, что наши судьбы с Варей были переплетены задолго до того, как мы узнали друг друга. Черт, да она была совсем малышкой… Разница в возрасте становится вдруг ощутимее, существеннее.

Васнецов кивает.

Я ведь даже не помню, как его зовут. Незачем было запоминать. Это его дочь я спас в подъезде от уделанного в хлам ублюдка, который уже стянул с нее колготки и делал то же самое со своими штанами.

Мясорубка тяжелых воспоминаний о том дне пожирает новые детали из настоящего, делая их невыносимыми. Это. Была. Маленькая. Варя. Моя Варя. Мычу что-то нечленораздельное сквозь зубы, до боли в пальцах сжимая кулаки. Перед глазами плывет все. Если бы не грохнул тогда его случайно, не рассчитав силу, то нашел бы сейчас и сделал это снова, но уже вложив в удары всю силу и даже больше.

Васнецов наливает мне еще воды. А сам встает и достает из холодильника бутылку водки. Поднятыми бровями предлагает мне присоединиться. Отказываюсь. Он наливает себе стопку и стоя выпивает. Убирает бутылку в холодильник и возвращается за стол.

Потом снова встает и идет к окну, открывая одну из створок, разбавляя тяжелый воздух сквозняком с улицы. Мужик не находит себе места, проживая сейчас тот ужас и смотрит на меня, уверен, как на еще одного мудака в ее жизни. Нет смысла заверять его в благих намерениях. У него перед глазами стоит та маленькая Варя и я, взрослый мужик, отсидевший. Не такое будущее, уверен, желал Васнецов для своей дочки.

— Она панически боится заходить в подъезд одна, — признаюсь вслух.

Легкие сжимает до боли и без сигарет выкуривая из них всю легкость. На них опускается тяжесть пережитого ею и страх, что я мог не успеть.

Васнецов шумно выдыхает и снова идет к холодильнику. Но не открывает его. Облокачивается о белую дверцу, обессиленно роняя голову. Ударяет по ней ладонью. Несколько магнитов падает на пол. Не поднимает их. Поворачивается ко мне.

— Она говорила, что психолог и бокс помог, — выдавливает ее отец, — что выросла и больше не боится. Как же она… — его голос обрывается.

— Переехала ко мне. Теперь это моя забота.

Васнецов еще раз шлепает по холодильнику, на этот раз тише, осознанно смахивая щелбаном еще один магнит. Поворачивается и опирается спиной о холодильник.

— Ты спас ее. Но суть дела это не меняет. Ты ей не подходишь.

— Это не вам решать.

— Знаю, — твердо говорит Борис. Я не вспоминаю его имя, сопоставляю с “Варварой Борисовной”. — Если ты ее любишь…

— Завязывайте с этой херней, — вскакиваю, обрывая его предложение, оно мне уже не интересно. — Со всем уважением, прошлое в прошлом. Я от нее не откажусь. Разговор закончили.

— Да сядь ты, шустрый и горячий, — он кладет тяжелую руку мне на плечо и надавливает на него. Первый рефлекс — скинуть, но мозг берет верх над инстинктом: я не дергаюсь, опускаясь на табурет. — Я как отец переживаю. Что ты ей дашь помимо денег? Риски! Опасность! Сколько у тебя еще за спиной Петровых? Ты же тоже отец! Ты бы этого хотел для своей дочери?

— Моя дочь выросла без меня, — рявкаю тише, чем хочется, скидывая его руку с себя. — Не без вашего участия.

— Мстишь?

Этот несуразный вопрос ставит меня в тупик. Мне даже не нужно ставить себя на место мужика, который изводится от одной мысли, что его дочке может быть плохо. Он любит ее, как любой нормальный батя. Теперь приподнимаюсь и руку ему на плечо кладу я, заставляя сесть рядом. Хочу успокоить его.

— Я за нее умру.

— Знаю, — неожиданно признается бывший начальник полиции. — Рассказывала она по телефону, как ты на медведя прыгнул без шансов выжить. Считай дважды спас ее.

— А как она на него прыгнула, не рассказывала? — усмехаюсь, ведь что-то мне подсказывает, ее отец не в курсе, на что способна Варя, — его расширившиеся глаза подтверждают мою догадку.

Вкратце рассказываю, как мы боролись за жизнь. И что если бы у медведя не остановилось бы от испуга и громких звуков сердце, мы бы не выжили. Я хоть и целился ему в шею и рвал ножом его плоть, но смертельного вреда не причинил. Об этом мне позже рассказал Гордей, когда нашел из местных мастеров, которые взялись из шкуры зверя сделать ковер. Они единогласно утверждали: медведь – сердечник. Было бы смешно, если бы не так жутко от одной мысли о практически стопроцентной вероятности нашей гибели.

— Варя… Она не знает, что тогда случилось. Не помнит.

— В смысле? — прекрасно понимаю, о чем он говорит, о каком событии, но включаю дурака, непонятно зачем.

— Она тогда говорить совсем перестала. Мычала только. И плакала. Тебе спасибо, что согласился не упоминать о ней в деле, что просто драка в подъезде была. Затаскали бы… А слухи о том, что там была Варя… Слухи имеют свойство утихать и забываться. Мы даже переехали сразу. К кому ее только не возили. К частным неврологам и психиатрам, сам понимаешь, без записей в медкарту. Мало ли кем она захотела бы стать в будущем. Спать перестали вместе с ней. Каждую ночь — кошмары. Даже к бабкам возили. Гипнотерапевт один помог. Стер воспоминания. Она думает, что мальчишки в подъезде сильно напугали. Не помнит ничего.

Теперь становится ясно, почему на все мои осторожные расспросы Варя отмахивалась, что ерунда в детстве была, ничего серьезного. Но при этом, оказываясь перед дверью подъезда, каждый раз сжималась, даже когда я был рядом.

— Она выросла. И должна знать.

— Я… — его голос дрожит и передо мной вдруг оказывается не грозный начальник, предложивший мне сделку: я “прячу” от следствия его дочь, а он гарантирует минимальный срок и защиту моим близким, пока меня не будет рядом, а отец, который забежал в тот злосчастный подъезд через считанные минуты после происшествия. Увидел свою дочь. Представил все то, что могло случиться, не окажись помощи рядом. Сглатываю комок в горле. — Не смогу… Как я ей скажу? Да и зачем? Столько лет прошло.

— Она не избавится от этой ноши, пока не поймет, почему она такая тяжелая.

— Я тогда… должен был прийти на обед раньше. Встретить ее у подъезда, как обычно… А я… Чуть не совершил самую страшную ошибку по отношению к жене. Я был с другой тогда, вместо того, чтобы защитить своего ребенка.

Мне, взрослому мужику, тяжело этот рассказ даже слушать, не говоря уже о том, чтобы представить, какая вина мучает его все эти годы.

— Ты ни в чем не виноват. Это случайность, — позволяю себе фамильярность, похлопывая его по плечу.

— Виноват. Еще как виноват. Приди я вовремя… Знаешь, я ведь мечтал о пацане, о сыне. Грезил продолжить свою фамилию, род Васнецовых. Не получилось родить сына. Дочек любил, но только когда увидел ее тогда в подъезде, понял на сколько. Хочу лучшего для них.

— И я в это лучшее не вписываюсь, — завершаю его мысль, резко убирая с него руку.

Тот согласно кивает. Хочу сказать, что дам ей лучшее из того, что смогу, но не делаю этого. Бесполезно. Пока. Любить — это глагол, как говорил мой приемный, настоящий отец. Когда Васнецов в этом убедится, он поставит под сомнение свое мнение обо мне. А нет — придется смириться. Оставлять Варю я не собираюсь.

— Свою часть нашей договоренности я выполнил, обеспечив безопасность твоей семье, пусть и криво. Но оно того стоило, согласись.

— Ни хрена.

— И все же. Мы в расчете. Больше ничего не должен. И одобрять тебя я не обязан.

— Уважаю за честность. А теперь скажу я. Одобрять меня не требуется. Любите свою дочь. Этого достаточно. Как отец Вари вы всегда будете желанным гостем в нашем доме, а в ваш мне приходить не обязательно. Варя и я — вместе. Это не изменится.

Мы одномоментно встаем. Награждаем друг друга тяжелыми взглядами, так ни о чем и не договорившись.