Глава 27.

Варвара.

Что-то не так.

Что-то. Не так.

Пока я щелкаю мышкой по столу, включая камеры видеонаблюдения, это нехорошее чувство поглощает меня, пульсирует в крови, зудит и звенит под кожей, гулко отдаваясь рывками-ударами в сердце.

Дверь закрыла. Телефон достала. Готова звонить Гордею, в службу спасения, да хоть самому папе Римскому, если понадобится. Ключи от машины Захара наготове, я приехала на Лениной машине. Интересно, пистолет у него так и лежит в бардачке?

Сама себя одергиваю от панических мыслей, призываю успокоиться, дышать. Но как только на квадратиках в программе видеонаблюдения появляются картинки с зала, я расширяю глаза не только от ужаса, но и чтобы четче увидеть то, что уже вижу. Это не охранники. Не учебная тревога. Не чья-то дурацкая шутка.

Я насчитываю пятеро бугаев в черной одежде и масках на лице. Все они с оружием. И один из них стоит рядом с Захаром, держа ствол у его лба. Мышка от силы сжатия рукой скидывает программу, и я судорожно скоблю рукой по столу, пытаясь вернуть изображение обратно. Ищу номер Гордея, как телефон начинает звонить, пугая меня до чертиков неожиданным звуком. Мне не до него. Тем более, что звонят с незнакомого номера. Странно, мой новый номер мало кто знает.

Держащий на прицеле Захара, снова появляющийся в кадре, тоже кому-то звонит. Этого не может быть. Он не может звонить мне. Ведь не может же? Захар стоит ко мне спиной и вдруг поворачивается к камере лицом и губами произносит одно слово “Нет”. Он говорит его мне. Значит, звонят точно мне. Тот, что звонит со злостью ударяет Захара пистолетом по голове. Он поворачивается. Покачивается. И падает.

Я не могу не взять трубку.

— Ало? Кто это? — почему-то мне кажется жизненно необходимым сделать вид, что я ничего не знаю. Мой спокойный голос должен это подтвердить.

— Это друг Захара. Он сейчас не может говорить. Просил тебе позвонить, забрать тебя. Ты еще в клубе?

Он оглядывается по сторонам и резкими круговыми движениями руки с пистолетом командует остальным обыскать клуб. Захар так и лежит на полу. Слезы стоят в глазах. Но я не размякну. Захар бы не размяк, вытащил бы из любой жопы. И я вытащу. Должна.

— Я уже уехала с девчонками домой, — про Гордея тоже молчу. Как будто знаю: чем меньше подробностей, тем лучше. — А почему он сам мне не позвонил? Что-то случилось? Кто это?

— Имя Петров что-то тебе говорит?

— Нет, — вру. Одинокая слеза безмолвно катится по щеке. Подбородок дрожит. Я знаю кто это. И если он здесь… Если он, спустя столько лет, вернулся… Все плохо. Очень-очень плохо. — Дайте мне Захара. Где он?

— Захар твой в отрубе.

— Это… Какой-то бар? Где это?! — чувствую вкус крови во рту. Язык прикусила и не заметила. Он изнутри начинает тикать. Держу голос не слишком тревожным, но уже и не спокойным, будто начинаю дергаться. А я не просто дергаюсь. Трясусь всем телом.

За ручку моей закрытой двери дергают несколько раз с той стороны. Начинаю задыхаться. Прижимая ладонь ко рту, чтобу не закричать, не выдать себя ни тому, кто мне звонит, ни тем, кто за дверью. Не сметь! Ору мысленно на себя и нажимаю на отбой вызова. Набираю номер Захара, зная, что он не ответит. Но это нужно, чтобы мне поверили, что я уехала из клуба. Параллельно с гудками в телефоне, который не ставлю на громкую связь, пишу сообщение Гордею:

“На Захара напали в клубе. Пятеро. С масками. Оружием. Здесь Петров. Срочно”, — не успеваю дописать, как на мой звонок отвечает Петров, вынимая у лежащего Захара из заднего кармана телефон.

— Ты кажется не врубаешься? Я сейчас снесу башку твоему Захару, если кому-то сдашь, что он со мной. Позвонишь кому-то из его людей — он сдохнет. Побежишь в полицию — сдохнет. Будешь паинькой, дам с ним увидеться и отпущу, — он отодвигает телефон от лица и что-то говорит в рацию. В дверь перестают ломиться, а я так и не нажимаю на значок “отправить сообщение”. — Усекла?

— Это… розыгрыш? — блею, теперь не сдерживая ни слезы, ни панические нотки в голосе. — Где Захар?

Мне нужно убедить Петрова, что я все еще ему не верю. Тяну время. Но голова идет кругом ото всех вариантов “за” и “против” любого моего слова или действия.

Позову кого-то на помощь — и Захара, скорее всего, убьют.

Не позову — убьют точно.

Выйду — убьют вдвоем, и я уже никак не смогу помочь.

Ублюдок наводит телефон на лежащего Захара и через несколько секунд эта жуткая фотография приходит мне на телефон. Руки трясутся, а пальцы продолжают сжимать телефон у уха, боясь пропустить что-то важное.

— Что… вам нужно? Отпустите его, — голос рвется на последних словах, скулит, умоляет.

Я прямо сейчас вижу, как этот бандит носком ботинка упирается в бок Захара и толкает, проверяя, очнулся он или нет. Шишкин шевелится. Двое в масках помогают ему встать. А тот, с пистолетом, с размаху бьет его кулаком в лицо, отчего голова Захара запрокидывается. Я чувствую адскую боль. Меня убивает происходящее. Потрошит изнутри с размахом садиста. А я просто на это смотрю сквозь пелену слез. Снова зажимаю рот рукой.

— Ты берешь свою, как я видел, ничего такую жопу в горсть и ждешь моего звонка. — Он меня где-то видел. Значит, выслеживал, собирал данные. Готовился. Черная тонированная машина. Все хуже, чем очень плохо. — Жди координаты. Позвонишь Романову, и я узнаю. — Романову? Не сразу соображаю, что это фамилия Гордея. — Мы отслеживаем его телефон. Пойдешь в полицию, и я узнаю. У меня везде свои люди. Притащишь хвост, ну дальше ты тоже поняла? Ты ж докторишка, умная должна быть.

Захара уводят, прижав пистолет к голове и скрутив руки за спиной. Я падаю в кресло безжизненным мешком. Из меня разом выходит весь кислород. Первая реакция — свернуться в комок и горевать. Потому что с высокой степенью вероятности все закончится плачевно. Смертельно. С ноги выбрасываю эту реакцию прочь. Не хочу и не буду жить без этого мужчины. Сочиняю мантру надежды на лучший исход и хочу ей верить.

А стены кабинета давят. Сжимают меня в тиски. Бегаю глазами по пространству как пьяная.

Не хочу.

И не буду.

Бью себя по щекам. Со всей силы. Больно.

Упираюсь руками в стол и ору в экран с опустешим залом. Ору так, что горло саднит, связки рвутся, не успев до конца восстановиться после Аршана. Но больше не реву. Останавливаю взгляд на ключах Захара. Прижимаю их к сердцу и бегу к двери, замок которой слушается меня лишь со второй попытки.

Первым делом в машине проверяю бардачок. Пистолет на месте. Это уже хоть что-то. На телефон приходит сообщение с адресом. С короткой припиской “У тебя полчаса”.

Я не стану послушной овцой и лететь на забой по чужому желанию. Я дочь своего отца. Я женщина Шишкина. И я иду на огромный, но осознанный риск и пишу единственному человеку, который может хоть что-то сделать в сложных условиях. Пересылаю ему адрес и, недолго думая, еще номер телефона Гордея с информацией о возможной прослушке и отслеживании. Блеф это или нет, мы не знаем, значит, нужно учитывать все, что мне сказали.

Этот человек моя не то что последняя, единственная надежда. Он точно знает, что делать. Он поможет. Да-да, поможет. И он звонит мне. Но я не беру трубку, вдруг, и мой телефон прослушивается.

Проезжаю мимо парадного входа клуба и вижу столпившихся людей. На земле лежат тела людей, которые еще каких-то пятнадцать-двадцать минут назад были живыми. Успеваю выхватить из этой жуткой картины разбитые очки, слетевшие с переносицы парнишки, который делал такие вкусные коктейли и смущенно наблюдал за нашими плясками на столе.

Я не реву. Ожесточенно давлю на педаль газа. На перекрестке проезжаю на мигающий желтый свет и то же самое делают приближающиеся мне навстречу две полицейские машины с включенными световыми сигналами и громкой сиреной. Я знаю, куда они едут. Они опоздали.

Я — не опоздаю.

Не оставлю Захара. Умру, но заберу с собой столько гадов, сколько успею. И начну с Петрова.

Убью. Убью. Убью.

Только эта мантра формируется в голове. Она держит меня концентрированной биомассой с работающим мозгом. Я не дура. Не безвольная овца.

Убью.