Глава 28.

Захар.

Я успел спрятать Варю. Успел. Она в безопасности.

Я слышал обрывок разговора Петрова. У Вари же не хватит дурости примчаться ко мне?! Ведь не хватит же?!

Приехал мстить? Мсти. Зачем ему Варя?! Откуда он вообще про нее знает? Как долго был в городе? Почему мы его не засекли?

Меня закидывают в багажник машины, предварительно надев мешок на голову. Как будто я, блядь, через железо мог что-то разглядеть. Кляп во рту пропитывается моей слюной и рвет кожу губ.

Навыками спокойное езды эти головорезы похвастаться не могут. Намеренно собирают все кочки или скачут по убитой дороге. Одно из двух, потому что болтает меня так сильно, что я уже перестал замечать удары о багажник. Меня везут убивать, это я понимаю. Как и то, что им нужно что-то еще. Иначе бы не церемонились и шлепнули там же, в клубе, положив рядом с парнями.

Телефон, он же подключен к программе наблюдения, соображаю я и надеюсь, что до Гордея очень быстро дойдут новости о перестрелке в клубе. И он все сопоставит. Выйдет на меня быстрее… Вари. Нет, она не станет.

Пожалуйста, не едь за мной. Беги из этого города. Прячься. Маленькая моя, прав был твой отец, что чуть не спустил меня с лестницы. Со мной опасно. Если с ней что-то случится… Нет, я запрещаю себе даже думать об этом.

Пожалуйста, не едь за мной.

Не знаю как, но выберусь. Порву всех голыми руками. Лбом расшибу рожи каждого. Вырву кадыки зубами, если руки так и останутся связанными. Сдохну, но кончу их. А Гордей с бойцами зачистит остатки мразей.

Отодвигаю образ Вари и штурмую мельчайшие детали прошлых дней, недель. Где я упустил важное? Как просмотрел? Да, меня искусно отвлекали взрывами, проверками, пожарами, уводили внимание, запутывали. Это не просто случайное возвращение старого “друга”. Это спланированная акция, которую я не выкупил. И я упускаю что-то важное.

С грохотом лечу в стенку, когда машина тормозит. Прошло минут пять? Двадцать. Башка не соображает. Багажник с щелчком замка открывается. Меня грубо выволакивают из него. Мешок так и не снимают. Звуков городской жизни нет: машин, людей, хоть чего-то, что подскажет, где я. Неизвестность, дезориентация в пространстве не лучшие партнеры для плана-захвата. В моем случае, плана-освобождения и возмездия. Гоню мысли о том, что это конец. Ни хрена! Я Шишкин! А Шишкин не сдается!

— Шевелись, — тычок в спину. Запинаюсь. Чуть не падаю. Ловлю равновесие и удерживаюсь на ногах. Даже ответить не могу. Челюсть сводит от длительного напряжения.

— Вы по периметру. Ждем гостью, — слышу сзади голос Петрова.

Гостью. Начинаю обращаться к Всевышнему. Умолять, чтобы не Варя. Пусть у нее хватит решимости позвонить Гордею, Герману, да хоть ментам. Но лишь бы не велась на их угрозы. Она у меня девочкам умная. Не сунется сюда. Мычу сквозь тряпку во рту, вспоминая гребаного бешеного медведя в той пещере, и как это ненормальная бросилась на него. Беспомощность убивает. Не от того, что меня взяли и ведут явно не на званый ужин. А из-за Вари. Сунется же.

Скрип открывающейся двери. Через несколько шагов снова запинаюсь. Меня тянут наверх. Ступени. Один пролет. Второй. Третий. Значит, высотное здание. Господь услышал мои молитвы. Они не знают Варю так, как я. Не сможет она войти. Тот самый ее страх сейчас становится моей единственной надеждой.

Не сможет. Не зайдет. Успеет уехать.

И тогда точно позвонит Гордею. Он уже должен подключиться, пробить локацию по телефону. Сжимаю в кулаки связанные руки. Им всем конец.

С меня снимают мешок и садят на железный стул, заводя руки за спину. Первое, что замечаю, еще три стула, железные, похоже, приваренные к металлическим пластинам на бетонном полу. И один деревянный. Три металлических стула. Случайность? Или это пыточная комната не раз встречала гостей? Хочу верить во второй вариант, без ожиданий еще троих участников операции Петрова. Однако, ощутимый запах недавней сварки говорит о другом.

Одинокая включенная лампочка на проводе свисает с потолка, обшарпанные стены с оголенной проводкой и торчащими кусками штукатурки из-под выцветших обоев — все говорит о том, что мы в безлюдном заброшенном доме. За окном еще не совсем темно. Значит, есть шанс подобраться незамеченными к строению. Мизерный, но шанс. На подоконнике лежит большая черная кожаная сумка, на ней какие-то бумаги. Уверен, в них я передаю все свои проекты либо самому Петрову, либо переписываю на незапачканное и незасвеченное имя доверенного лица. Времена меняются, а способы принудительно и быстро захватить чужое без тонких манипуляций и юридического изящества остаются прежними. Угрозы и сила. Шантаж и принуждение. Не подпишу. Ведь поставив подписи на документах, я автоматически распишусь в своем смертном приговоре.

Петров скребет деревянным стулом по бетонному полу, подтаскивает ко мне ближе и седлает его, демонстрируя свое превосходство, расслабленность, злорадство.

— Надо было сдохнуть в той яме. Отмучился бы тогда и не видел бы сейчас, как все рухнет. Я обещал, что ты заплатишь за все? Пришло время платить.

Не выдаю ни одну эмоцию, провоцируя его распыляться все больше. Ничто так не бесит врага, как твое абсолютное спокойствие, возведенное до равнодушия.

— Рассчитываешь на помощь? Вижу, что да, — самодовольная ухмылка обнажает его оскал. — Я все просчитал. Не помогут. Зато врачиху дождемся. Уж больно сильно ее хочет видеть моя напарница.

Врачиху. Надеется выманить Варю.

Напарница. Женщина. Кто?!

— Вопросов много? Дождемся твою жопастую и отвечу на каждый. И познакомлю с одной гениальной женщиной, стратегом, которая все эти годы ждала, притаилась, чтобы ударить в спину. Ты будешь удивлен, как хорошо ее знаешь. Что, уже становится интереснее?

Щелканье рации на его поясе.

— Объект в пяти минутах. Нам встретить и проводить?

Петров в упор смотрит на меня. Выискивает реакцию. Закрываю глаза. Потому что контролировать себя все сложнее. Не Варя. Пусть это будет не Варя.

Шипение рации.

— Она одна?

Ребра гнутся от ударов сердца. От паники, забирающейся в каждый орган. Она.

— Одна. Хвоста нет. На его тачке.

Шею рвет удушье. За закрытыми веками становится темнее. Сам мрак мнет под себя все мое сознание. Распарывает его колючими тенями в лохмотья, оголяя до оторопи. Она приехала.

— Пропускай. Пусть идет одна, — слышу его довольный голос и открываю глаза, встречаясь с ледяным взглядом напротив. Петров убирает рацию за пояс. — Добавим драмы в наш боевик. Хочу нервов и соплей. Не ее. Твоих, Шишкин. Переходить дорогу серьезным дядям не стоит. Сдохнешь. Но сначала будешь смотреть. Как я когда-то, когда ты Настеньку мою красавицу не отдал мне. Обещаю, шоу будет красочным. Громким.

Мычу в ответ. Вгрызаясь зубами в вонючую мокрую тряпку во рту. Крошу его яростью в глазах, обещанием мести. Дергаюсь на стуле, но он крепко стоит. Все мои потуги не обладают физической мощью, не могут его достать, размозжить ему череп, вырвать хребет.

Шипение рации. Предвестник новых жутких подробностей, которые не должны были случиться. Она не должна быть здесь. Она же умная, так какого хрена заявилась сюда? Безумная. Стрельнутая. Прибить бы ее! Предупредить! Втемяшить в ее мозг проваливать! Спасать себя. Это разборки мужиков. Не ее. Последняя надежда теплится на ее прошлом. На том ублюдке, которого я грохнул.

Она. Не зайдет. В подъезд.

Не сможет.

Ведь никогда не могла.

Годами боролась с этим, но не смогла справиться с этим.

Не зайдет.

Варвара.

Пока еду по вбитому в навигаторе адресу, высчитываю шансы на оптимистичный конец. Могут ли эти два слова стоять рядом? “Оптимистичный” и “конец”. Вспоминаю нашу с Захаром историю в мельчайших деталях. Даже когда мы ругались, когда я разгромила его квартиру и уехала, уверенная в его предательстве, даже тогда не было такого отчаяния. Мантра “все будет хорошо” в голове так и не сформировалась. Я не верю в нее. Как и она в меня.

Мысленно уже вижу безжизненного Захара. Утопающую в скорби себя на его теле. Те-ле. Какое уродливое, горькое, грязное слово.

Захар никогда не будет просто телом. Я не приму такую реальность. Никогда. Мой свет, моя жизнь, моя любовь, отец моих будущих детей — да. Тело без жизни — нет.

Я не смогу его похоронить. Подбородок дергается. Во рту скапливается слюна. Не смогу оплакивать. Я просто не вынесу этого. Как и мириться с его потерей и ждать, когда время затянет раны. Снова любить? Зачем? Если я уже люблю. Больше жизни. Так странно, всегда думала, что это романтическая глупость — что может быть важнее собственной жизни? До того, как чуть не потеряла Шишкина в Аршане. Лавина. Медведь. Уже тогда я знала: не смогу без него. Не хочу без него. Пусть это какая-то форма шизофрении, ненормального слияния с партнером, дурость, да что угодно, но нет. Нет! Бью ладонью по рулю. Черт! Больно-то как! Трясу рукой.

— Нет, — говорю себе вслух. — Или вместе, или никак.

Дорога похожа на минное поле. Яма на яме. Местами вспученный грунт с разжеванным и выплюнутым асфальтом стоит колом, как назло у самых больших дыр. И даже высокая посадка и большие колеса не позволяют проскочить препятствия на скорости более девяноста километров в час. А потом и вовсе некогда асфальтированная дорога превращается в грунтовое бездорожье.

Сначала замечаю на обочине одну машину, старую темно-серую легковушку с тонированными окнами. Чуть дальше — вторую, тоже не первой свежести, но уже что-то похожее на джип. Номеров нет ни на первой, ни на второй. Меня ждут. То, что внутри машин есть люди, даже не сомневаюсь.

Когда впереди появляется знакомый черный Land Cruiser без номеров, вместо того, чтобы сильнее испугаться, я вдавливаю педаль газа в пол, прыгая вместе с машиной по гравийке. Открываю правое окно у пассажирского сиденья, чтобы меня было хорошо видно и с поднятым средним пальцем на минимальном расстоянии между машинами сношу уроду боковое зеркало под шаркающий звук металла и тут же правой рукой хватаюсь за руль, выравнивая курс на виднеющуюся трехэтажку.

Мелкая пакость хоть немного придает бодрости, потому что чем ближе я подъезжаю к финальной точке на карте, тем сильнее меня начинает колотить от неизбежности конца.

Готовность пасть смертью храбрых, отдав жизнь за любимого, не уходит, но становится нервной, гремучей смесью из отчаяния, ужаса, жалости к нам обоим и сожалений, как много мы не успели, как ничтожно мало были вместе. Мне всего двадцать пять. Я не увижу племянницу. Не надену белое платье и не кину Даше букет невесты. Не увижу слез родителей на моей свадьбе. Не рожу ребенка. Мам, пап, простите, я была такой глупой, что не проводила с вами больше времени. Марьяшка. Все лицо сводит болезненной судорогой и я чувствую, как ноют сросшиеся после переломов ребра. Как легким снова не хватает кислорода.

Я останавливаюсь у старого дома. На улице темнеет. Поднимаю глаза вверх и сквозь лобовое стекло зачем-то обращаю внимание на торчащий шифер на крыше, местами выбитые и заколоченные досками окна.

Заброшенный одинокий дом, словно забытый властями, выглядит нелепо на фоне пустыря с остатками строительного мусора как после сноса домов. Рядом с подъездом здоровый черный мерседес. Марку машины идентифицирую только по фирменному лейблу компании на радиаторной решетке.

Хорошо, что у Захара тоже тонированные окна и меня не видно. Я беру в руки пистолет и несколько секунд смотрю на него. Куда его прятать? Я же в порванном на заднице латексном комбинезоне! Ни карманов, ни складок, ничего, кроме небольшой сумочки. Идти в наглую с пистолетом в руке? Даже не сомневаюсь, что подельники Петрова скорее вынесут мне мозги, чем допустят к нему с оружием и рискнут главарем.

Что же делать? Взгляд снова падает на сумочку. Идти к бандитам с сумочкой? Да кто в здравом уме на это пойдет? А кто сказал, что я в здравом уме? Прикинусь глупой овцой с дамской сумочкой. Пистолет кое-как в нее входит.

Хочу улыбнуться, но лицевые мышцы как под сильнейшей анестезией. Не слушаются. Выключены. Выхожу из машины и запинаюсь о свою же ногу на каблуке. Иду на одеревеневших ногах, стукаясь носками ботинок о камни. Но нос поднимаю высоко. Размахиваю сумочкой. Когда прохожу мимо агрессивно-люксовой машины, мне приходится повернуться к ней спиной, открыв сидящим в ней шикарный вид на полуголые ягодицы в красных стрингах. Как же гротескно я выгляжу. Вздрагиваю от резкого и долгого гудка машины. Не поворачиваюсь. Снова показываю средний палец. Дашка бы мной гордилась. Ее фишка.

Подхожу к двери, берусь за ручку и захлопываю ее за собой. И только в потемках подъезда на меня обрушивается паника такой мощи, что в ушах начинает звенеть. Сердце рвется из груди. Солнечное сплетение давит так сильно, что больно даже дышать. Тремор трясет каждое неврное окончание в теле. Я сползаю спиной по стене на корточки. Прячу лицо в скрещенными руками и вжимаюсь головой в туловище, будто закрываюсь от удара.

Я не задумываясь зашла в подъезд, не вспомнив о многолетней фобии. Но она догнала меня быстро, внутри. Не даю себе провалиться на дно паники и насильно, грубо, отчаянно вытаскиваю себя из нее, той же спиной волочась по стене вверх. Годами затасканный мною до дыр в менталке страх тянет ко мне свои руки-крючки, цепляясь за кожу, тянет назад. Все тело бьет холодной тряской. Я слышу собственный крик. Но он странный. Как у маленькой испуганной девочки. Писк даже, не крик.

Оборачиваюсь и вижу его.

Мужчину со злым перекошенным лицом и неестественно большими черными глазами. В них нет зрачков. Радужка заменяет все. Сплошная чернота. Перекошенный рот подрагивает. Тянется ко мне. Что-то бормочет, успокаивает. Но эти глаза. Они не просто черные, они пугающе пустые, безжизненные. Из крючков страха в мою сторону вытягиваются пальцы. Толстые. Липкие. Давящие на шею, грудь, ягодицы. Они везде.

— Дяденька, не надо, — пищу тонким голосом.

Я сама себя не слышу. А он и подавно. Ведь если бы услышал, он бы меня отпустил?

Его пальцы закрывают мне рот, размазывая красную помаду еще больше. Он больше не услышит меня. Никто не услышит. Его рот скалится, корежится. Я падаю на холодный бетон, ударяясь головой о ступеньку. Он кряхтит. Сдергивает с меня колготки вместе с плавочками. Пытаюсь выгнуться в спине и вернуть белье обратно. Никому кроме мамы нельзя показывать то, что в плавочках. Но мои маленькие руки скребутся по бетону, сдирая ногти. И никак не могут справиться с ним. Что ему нужно от меня? Почему он так страшно и громко пыхтит и все также что-то шепчет мне в ухо, засовывая в него язык? Меня сейчас вырвет. Голова болит. Кружится. Гудит. В ушах стоит звон. Я не могу дышать.

Мамочки, я умерла?! Меня убили?!

Закрываю глаза, вспоминая папу в машине с маминой подругой. И, кажется, больше не злюсь на него. Как и на Марьяшку. Маму. Им будет меня не хватать? Они будут плакать? Я вот плачу, сейчас. Мне уже без них плохо. Я снова совсем одна…

Резко подпрыгиваю и руки ужасного дяденьки тянут меня на себя, закрывают мой рот, рвут школьную юбку. Когда рука больно стягивается со рта, хочу закричать. И не могу. Я как рыба, выброшенная на лед, выпучиваю глаза и хватаю ртом воздух.

Вижу, как другой, красивый, дядя бьет злого. Ругается на него. Сливаюсь со стеной, ступенями и поворачиваюсь в сторону моей квартиры. До нее осталось совсем немного. Начинаю на четвереньках ползти по ступеням вверх, хаотично перебирая руками и ногами.

Поворачиваюсь назад и вижу, что злой дядя лежит с красной краской на голове, а его черные глаза уставились в потолок. Ищут меня?

Добрый дядя как-то растерянно смотрит то на меня, то на папу. Папа. Он тоже здесь? А я без плавочек. Хорошие девочки никому не дают видеть себя без плавочек. Кроме мамы.

Смотрю на ободранные пальцы. Болят. Не вставая с коленок, пытаюсь натянуть плавочки на голую кожу, но они запутываются в колготках. Не могу их разделить. Тяну вместе с колготками. Мне так стыдно. Смотрю на папу. Он плачет?! Я опять что-то сделала не так? Это все из-за красной помады, да? Моргаю часто-часто. Дышу, дышу, дышу. Как же болят пальцы.

Пальцы болят, с остервенением сжавшись в кулаки. В одном из них расплющена ручка от сумочки. Привыкаю к полутемноте, возвращаясь из забытой картинки прошлого в не менее страшное настоящее. Наверху, сквозь старые деревянные перила, протискивается свет.

— Ты там уснула? — вздрагиваю от мужского крика и окончательно прихожу в себя.

Каждый шаг по ступенькам дается тяжело.

Это были не мальчишки.

Поднимаюсь. Дышу тоже тяжело.

Не мальчишки.

Я все вспомнила.

Но сейчас меня ждет Захар.

Захар. Мой свет, моя жизнь, моя любовь. Я иду к тебе.

Достаю пистолет и роняю сумочку на грязный пол. Мои шаги становятся тише, легче, мягче. Дыхание выравнивается ровно настолько, чтобы временно угомонить беспокойное сердце. Я должна попытаться нас спасти.