Глава 8.

Варвара.

Странно. Разве я не закрывала дверь на ключ перед уходом? Шишкин поработил мое сознание и я забыла о привычных правилах безопасности, которые вшиты в мое ДНК? Знаю, что здесь-то уж точно мне нечего бояться и тем не менее стараюсь бесшумно открыть входную дверь в свой домик. Первое, что вижу: открытая спортивная сумка у порога, из которой видны вещи, второе — ботинки Захара. Закатываю глаза от собственного страха и недальновидности. Ну конечно же Шишкин переехал ко мне! Уже смелее захожу и застаю его за телефоном лежа на моей кровати.

— Я не дала своего официального согласия на ваш переезд, Захар Владимирович.

Для достоверности образа неприступной красавицы хмурю брови и с цоканьем качаю головой.

— Ты мне дала, — Шишкин выворачивает мою же фразу в свою пользу и крадется ко мне. — Это и было официальное согласие, разве нет, Варвара Борисовна?

Так и подмывает продолжить шутить и выдать что-то вроде “если бы все, кому я давала, переезжали ко мне…”, но вовремя отступаю от скользкой темы. Я рада, что Захар проявил инициативу. Его вещи в моем номере не что иное, как прямое заявление о наших отношениях. Вот только ревность к его прошлому все еще свербит во мне. Хочу от нее избавиться. Очень. Она мне мешает. Притупляет радость от его нахождения здесь, со мной. Захар словно чувствует мое состояние, приближается, помогает раздеться, поднимает на руки и несет в кровать.

Если честно, как бы хорош ни был Захар в сексе, прямо сейчас я не хочу близости. Я вымотана, хотя особо ничем и не утруждалась. Странное состояние. У меня часто так бывает перед днем рождения. Вот и сейчас происходит. Я попросила Дашу не говорить Шишкину о моем дне рождении. Хочу сказать ему, когда он пройдет. Иначе все внимание нашей огромной компании сосредоточится на мне, а я этого не хочу. По мне итак будто асфальтоукладчик проехал.

— Захар, прости, но я… — собираюсь сказать, что устала, но он закрывает мне рот пальцем, призывая молчать.

— Т-ш-ш, кабарга. Не дрыгайся. Я знаю, какая ты у меня ненасытная. Но у меня к тебе предложение. Давай поспим, а? Падаю на ходу. Кое-как тебя дождался.

Оставляю легкий благодарный поцелуй на его пальце, прижатом к моим губам, отодвигаю его и признаюсь:

— Я только за!

— Нет, ну если ты настаиваешь, я готов тебя отлюбить, у меня уже поднимается… — Захар приближает свое лицо к моему.

— О, господи, Шишкин! — ерзаю на кровати в попытке отодвинуться на безопасное расстояние. — Надеюсь, давление поднимается?

Он переворачивается на спину и хохочет.

— Давление-давление! У меня как раз теперь есть штука для его измерения, — трет глаза сквозь смех. — Васнецова, я тебя обожаю! Иди сюда! — я успеваю отползти от него к краю кровати, но он одним рывком притягивает меня спиной к себе, закидывает по-хозяйски на меня ногу и крепко обнимая, целует в затылок и шепчет: — Спи, кабарга. Пусть тебя не смущает мое давление, упирающееся в твою очаровательную попку.

Это хоть и звучит дико соблазнительно, но сейчас я не собираюсь менять возможность выспаться на очередное кардио. Стараюсь даже не шевелиться, чтобы лишний раз не провоцировать его “давление”. И только когда слышу сопение Захара, буквально через пару минут, позволяю себе расслабиться, принять удобную, насколько это возможно в его крепких объятиях, позу.

Не знаю, сколько мы проспали, но просыпаюсь я от судорожных движений Захара. Открываю глаза. За окном совсем темно. Уличное освещение дает мягкий свет в комнату. Надеюсь, мы не пропустили главную вечеринку года. Начинаю выбираться из-под придавившей меня руки Захара, как он снова вздрагивает всем телом.

— Настя… — бормочет во сне. — Первая моя мысль — показалось. — Настя… — он скрежещет зубами, но я отчетливо слышу, как он уже второй раз зовет бывшую.

Настя ему снится. Или он меня называет ее именем? От любого варианта паршиво. Мне вмиг становится так жарко и душно, что я, уже не боясь прервать его сон, резко встаю с кровати и открываю створку окна наверх. Глубоким вдохом забиваю легкие ядреным морозным воздухом. Ноздри сводит от холода, от резкой смены температуры в горле я закашливаюсь. Поднимаю перед лицом руки и убеждаюсь в том, что чувствую. Пальцы дрожат. И глаза щиплет. Неприятная ситуация, когда твой мужик во сне зовет другую.

Замечаю на улице Карину с Артемом. Девушка в пуховике и юбке в пол. Точнее, в снег. Уже нарядилась, значит, время позднее. Она машет мне и стучит пальцем по запястью, чтобы я посмотрела на часы. Кривлюсь в ответной улыбке, показываю жестом из пальцев “хорошо” и закрываю шторы.

Смотрю на силуэт Шишкина и решаю не прятать от него свои эмоции. Не хочу между нами лжи. Да я и не смогу их сдержать, у меня на лице всегда все написано, даже если я делаю вид, что все в порядке. Вижу, как звонит мой телефон, который стоит на беззвучном режиме. Мама. Вот же! Совсем забыла ей позвонить поздравить с Новым годом! Ох, сейчас и отчитают меня! Беру телефон, не сразу, но отвечаю:

— Да, мам, привет.

— А я думаю, позвонит мне дочь сама или нет, — слышу вместо приветствия недовольный голос мамы. Хочется разреветься. Мне итак хреново, а тут еще мама со своими упреками.

— Мам, прости, что не позвонила первой, — хочу уже оправдываться тем, что здесь плохая связь, что недавно телефон включила, что совсем забыла про нее и мне от этого стыдно, но я так устала подстраиваться под ее настроение и быть вечно виноватой дочерью, что запрещаю себе это. — Я рада тебя слышать, спасибо, что звонишь. Мам, с праздниками вас. Как папа? Как Марьяша?

— Папа весь день бегает готовит. Ноги уже болят. Марьяша со своим парнем с нами праздник встречают, — сразу перевожу безобидную фразу про сестру как “она молодец, а ты как обычно”, сжимаюсь всем телом. — Митя привез торт, икру красную, подарки напокупал… — рассказ, о котором я сама же попросила, продолжается, а вместе с ним я уменьшаюсь в размерах до маленькой Вари, которая всегда чувствовала себя не к месту в собственной семье.

— Молодец Митя, что купил вам и торт, и икру, и подарки. Повезло вам с парнем Марьяши, — не хочу добавлять масла в огонь, но все больше раздражаясь. — Желаю вам отлично посидеть семьей, — голос позорно рвется на середине фразы, стараюсь выровнять его, сделать обычным и чувствую руку Захара на плече. Никак не реагирую. Он целует меня в макушку, поднимает и тащит на кровать, усаживая к себе на колени.

— Ой, не начинай, а! Ты-то когда приедешь со своим Глебом? Мы вас ждем. У нас для тебя есть важные новости.

— С Захаром, — шепчет на ухо проснувшийся Шишкин, подслушивая наш разговор.

— Мам, с Захаром, — поправляю ее и надеюсь, что она не помнит его имя и я обойдусь без допросов.

— Это кто еще такой? Глеб же был, точно помню!

Надежда на родительскую амнезию не оправдывается. Мама никогда не была тактичной, всегда напролом шла в подробности моей личной жизни, а я от таких разговоров бежала как от огня. Но тут меня как подменяют, не могу промолчать или увильнуть от темы. Меня прорывает:

— Был Глеб, а сейчас Захар. Глеб оказался женатым и с кучей детей, поэтому я связалась с его другом Захаром. У него, кстати, тоже есть дочь. Взрослая. Ну как, хочешь еще познакомиться с моим возрастным мужчиной? Ах, да, мам, он еще в тюрьме сидел, даже не знаю, за что. Стесняюсь спросить.

Громкое и частое дыхание мамы выдает ее ужас. Давящие мне на ноги пальцы Захара выдают и его недовольство. И только Варвара, паршивка такая, умудряется разом испортить всем настроение.

— Ты… на громкой связи… — мамин голос разбит, слышу, как папа ругается и пытается забрать у нее телефон, но связь обрывается.

Папа, наверняка, в ярости. Всю жизнь он оберегал меня от недостойных мужчин, спуская с лестницы мальчиков, которые хотели за мной ухаживать и приходили поздно вечером поболтать со мной в подъезде. До восемнадцати лет я и на дискотеки ни разу не ходила. И с ночевкой у подруг не оставалась. Мой маршрут содержал в себе только несколько точек: школу и бокс.

— Зачем ты так с родителями? — спрашивает Захар, я же пытаюсь встать с его колен. Он не отпускает.

— Не знаю. Не хотела. Самой сейчас стыдно. Не могу просто уже терпеть эти их завышенные ожидания. И как бы я ни старалась быть лучшей во всем, все равно не дотягиваю до уровня младшей сестры, хоть она та еще заноза в заднице. Дело не в тебе. Прости, что так ужасно тебя описала.

— Ты сказала правду, — я чувствую вкус горечи в его словах. Он выпускает меня из рук, и я встаю. Смотрю на него. — Хочешь, я притащу им десять тортов и ящик икры? — Захар тянется к светильнику на тумбочке, щелкает выключателем и в комнате становится светлее.

— Если быть честной, дело все-таки в тебе. В какой-то степени.

— Тебе стыдно за мое прошлое перед родителями? — Захар встает и включает центральное освещение, от которого мы оба синхронно морщимся. Стоим как два истукана. Напряженные. Злые.

— Нет. Не стыдно. Хоть мой папа полицейский и не будет рад твоей судимости. Просто… — и тут я прыгаю в правду, неприятную правду: — Ты во сне звал Настю. Два раза. Мама попала под горячую руку. Я злюсь на тебя. И на себя, что меня это так задевает. Не могу от этого отключиться.

— Прости, — Захар говорит тихо, ему и правда жаль, вижу это по его виноватому лицу. — Мне снился кошмар. Она вырывала у меня из рук Лизу в пеленках. Та ревела. Мы оба делали ей больно. Но никто не отпускал. И чем сильнее я хотел забрать дочь, тем сильнее слышал ее крик.

— Так может и не надо отпускать? Может вам стоит начать все сначала? Лучше скажи мне об этом сразу, пока я не влюбилась в тебя еще сильнее. А так у меня будет шанс оторвать себя от тебя, встретить кого-то другого…

— Других не будет, Варь. — Когда-то он уже мне это обещал, но вот мы снова возвращаемся к разговору об отношениях с другими людьми. — Все это мелочи. Мы справимся.

— Мелочи? Серьезно? — То есть он прямо сейчас, вместо того, чтобы успокоить меня, решил обесценить мои чувства? От себя я такое могу вытерпеть, привыкла, но от него — не хочу и не буду! А чтобы он понял, помогаю ему прочувствовать мои эмоции: — А если бы здесь был Глеб?! И я бы его звала во сне?

— Замолчи, — его губы натягиваются канатом, а брови вот-вот станут единой линией, так сильно они стремятся друг к другу.

— Нет, давай уж обсудим!

— Варь! Да понимаю я тебя! Понимаю! — с его губ срывается рык. — Но пока я ничего с этим сделать не могу! Лиза моя дочь! Я искал ее всю ее жизнь. Она выросла без отца! Как я! Я хотел, чтобы дочь была здесь, со мной. Это наш первый семейный праздник вместе, — Захар вдруг с повышенного тона уходит на пониженный. Ему плохо. Он разрывается между нами. Но и мне плохо! — Кем я буду, если заставлю Лизу выбирать между мной и матерью? Она меня и не выберет. Понимаешь?! Не проси и ты выбирать между дочкой и тобой.

— А если попрошу? — не знаю, зачем я это спрашиваю, потому что я не попрошу.

— Ты можешь выбрать без какого глаза тебе жить? — Захар берет меня за плечи. Мне больно от его пальцев, больно от всего того, что происходит. Больно, что я не могу справиться со своей ревностью, что не могу до конца ему довериться. — Или без какой руки? Ноги? Всегда ли нужен этот выбор?

— Я так запуталась… — всхлипываю. — Мучаю и тебя, и себя. Но я так чувствую, — меня будто покидают последние силы, вот бы снова упасть на кровать, забыться сном и проснуться, когда уже все само собой наладится.

— Я не узнаю тебя. Где та дерзкая кошка, которая выбила мне зуб? Где та бесстрашная девчонка, которая грубила местному бандиту, намекая на ничтожные размеры его члена? Где тот хладнокровный доктор, который увидев меня, беззубого в кабинете, и бровью не повела?

На глаза против моего желания наворачиваются слезы от сравнения не в пользу меня сегодняшней. Я и сама понимаю, что во всех этих своих любовных переживаниях стала пластилиновой, без стержня, прям как с мамой в детстве. Что со мной не так? Почему я превращаюсь в мягкотелую слабую девочку, без слов умоляя выбрать меня?!

Как в детстве, с мамой, когда меня отодвигали подальше от камеры, чтобы я не заслонила нарядную сестру, а я так хотела свою законную порцию любви. Чтобы они выбрали и меня, хоть раз… Эти воспоминания, а за ними и осознание схожести ситуаций, беспощадно бьют под дых. Я снова и снова, будучи взрослой и осознанной, возвращаюсь в то жалкое беспомощное состояние, когда каждой клеточкой чувствовала: я — лишняя, я не нужна.

Меня начинает лихорадить. Хочу сказать что-то. Но в голове туман. Я словно слепой котенок на ощупь блуждаю в пространстве в поисках тихого безопасного угла, но нахожу только острые углы. Набиваю на лоб шишки. Беспомощно трясусь и мнусь на месте.

— Варь, ты убиваешь меня своими слезами! Хочешь, я сейчас схожу к Лизе, все объясню. Она должна понять. Мы останемся здесь, только вдвоем.

— Захар, дай мне десять минут. Я сейчас.

Не даю ему ответить и бегу в ванну. Прямо в одежде забираюсь в душевую. Включаю воду мощным напором. Закрываю стеклянную дверь кабины, чтобы до Шишкина не долетел ни один мой жалобный всхлип. Я проревусь и вернусь. Я справлюсь. Должна. Иначе сломаюсь, сбегу, разрушу нас с Захаром. Буду и дальше выбирать слабых мужчин с кучей вранья, которых бросить — никаких проблем для сердца.

— Варя, ты хочешь или нет быть с Шишкиным? — захлебываюсь водой со слезами, пока спрашиваю себя.

Не настраиваю температуру воды, которая скачет от прохладной к горячей. Кладу одну руку на грудь, к сердцу, а второй опираюсь на стеклянную стену напротив лица. В груди невыносимо щемит. Сердце о чем-то стучит-стучит-стучит, но я будто застываю в какой-то прострации.

Сжимаю пальцы в кулак и начинаю колотить себя по ребрам, требуя от сердца изъясняться понятливее. Вода барабанит по голове и постепенно рассеивает стелящийся в ней туман. Расправляю на груди ладонь и вновь силюсь перехватить и расшифровать сердечный ритм. Закрываю глаза. Повторяю тот же вопрос, только теперь шепотом. Обращаясь к себе. По-честному. Прошу себя перестать прятаться и бояться.

И я слышу ответ. Точнее я его знаю. Открываю глаза. Их тут же начинает щипать от воды. Выключаю душ и тянусь за полотенцем. Прижимаю его к глазам. А потом сдираю с себя мокрую одежду. Оставляю ее нерасчесанным колтуном в поддоне душевой кабины. Мокрая укутываюсь в халат.

Открываю дверь и вижу Захара. Он сидит на кровати, повесив голову. Поднимает голову, и я вижу в его взгляде растерянность. Смотрю на себя его глазами. Я разрушаю нас своими резкими амплитудами от эйфории до паранойи. Легкость между нами поставлена на паузу. Отношения стали как неухоженные пятки. Шершавыми. Цепляющимися за капроновые колготки, досадно оставляющими на них расползающиеся стрелки.

А ведь я люблю Шишкина. Люблю. В голове это звучит так просто, что становится немного легче. Даже плечи сами собой расправляются от плотного глотка воздуха.

— Если я заставлю тебя выбирать, то буду недостойна быть выбранной.