Воспоминания. Часть 53. Обратный билет

Утром я проснулась раньше будильника, хотя накануне долго не могла уснуть, прислушиваясь к знакомым звукам квартиры. За стеной негромко тикали часы, на кухне время от времени потрескивал остывающий холодильник, а рядом - только руку протяни - лежала на узенькой кровати Лялька, и дышала ровно и спокойно.

В Москве я давно привыкла к совершенно другой тишине, наполненной едва различимым гулом большого города, и теперь с удивлением замечала, насколько сильно мне не хватало этих простых домашних звуков.

Я лежала, глядя в потолок, и мысленно возвращалась к вчерашнему разговору с Димкой.

Он ничего от меня не потребовал, не стал убеждать остаться и даже не попытался воспользоваться тем, что я впервые за много лет позволила себе говорить о прошлом без привычной осторожности. Просто сидел рядом на лестнице, слушал и время от времени произносил несколько слов, которые почему-то оказывались важнее всех пространных рассуждений Халида о человеческих слабостях.

Димка любил меня.

Я знала это давно, хотя прежде предпочитала не задумываться, насколько глубоко и длительно его чувство и чего ему стоило оставаться рядом, понимая, что я никогда не смотрела на него так, как он, вероятно, хоть когда-то, да надеялся. Он не просил ничего взамен. И, наверное, именно это окончательно помогло мне понять, насколько чужой стала жизнь, которую я построила за последние пять лет.

В мире Халида любое человеческое чувство имело цену, любую привязанность можно было использовать, а доверие рассматривалось прежде всего как удобный способ получить власть над другим человеком. Он научил меня видеть скрытые мотивы там, где прежде я замечала только слова и поступки, и я долго считала эту способность главным своим приобретением.

Однако, вернувшись домой, вдруг обнаружила, что разучилась принимать обыкновенную доброту без подозрений. Я слишком привыкла искать за ней расчёт.

Осторожно поднявшись, я посмотрела на свою малышку. Лялька спала, раскинув руки в разные стороны. Возле подушки лежал плюшевый заяц с помятым ухом, которого она неизменно брала с собой в постель, несмотря на то что за последние годы в доме появилось достаточно игрушек, способных составить ему достойную конкуренцию.

Я присела на край раскладушки, что стояла в тесной комнатке почти впритык, и поправила выбившуюся из-под одеяла маленькую ножку.

Дочь что-то сонно пробормотала, повернулась на бок и, не открывая глаз, нащупала мою ладонь. Я позволила ей обхватить мой палец.

В такие минуты мне особенно трудно было понять, как я вообще сумела убедить себя, что всё происходящее в моей жизни за сотни километров отсюда необходимо ради нашего будущего.

Халид не раз говорил, что настоящая независимость требует жертв, а женщина, однажды оказавшаяся беспомощной перед чужой волей, должна сделать всё возможное, чтобы подобное никогда не повторилось. Я соглашалась с ним, потому что слишком хорошо помнила собственное отчаяние после расставания с Кириллом.

Но постепенно моя жизнь превратилась в подобие жизни, отодвинув на второй план всё, ради чего я когда-то соглашалась на помощь.

Я уезжала от дочери, пропускала дни, которые невозможно вернуть, и убеждала себя, что ещё немного - и мы наконец будем вместе. Только теперь мне стало ясно, что никакая победа над Шаховым не возместит этих дней.

Лялька шевельнулась, приоткрыла глаза и сонно улыбнулась.

- Мамочка, ты уже пгоснулась?

- Уже, солнышко, - ответила я, наклоняясь к ней и целуя в щечку. - А ты ещё можешь поспать.

- Ты сегодня уезжаешь?

Вопрос прозвучал так просто, что у меня болезненно сжалось сердце.

- Сегодня, - призналась я. - Но ненадолго.

Дочь нахмурилась, окончательно просыпаясь.

- Ты всегда так говоишь.

Я не нашлась с ответом. Она была ещё слишком маленькой, чтобы понимать причины моих отъездов, но уже достаточно взрослой, чтобы замечать разницу между обещанием и тем, что происходило в действительности.

- Знаю, Ляль, - произнесла я, поглаживая её по волосам. - И очень хочу, чтобы теперь всё было по-другому.

- А ты можешь габотать здесь? У нас? Мама Кати габотает в магазине. Ты же тоже можешь.

От ее логики, простой и понятной, в душе все перевернулось.

- Я постараюсь найти работу тут.

Она задумалась, затем серьёзно кивнула, словно приняла моё объяснение к сведению, и потянулась за зайцем.

Я ещё некоторое время сидела рядом, наблюдая, как дочь устраивает игрушку под одеялом, и впервые за долгое время позволила себе представить будущее, в котором не было ни Кирилла, ни Халида, ни необходимости ежедневно доказывать кому-либо собственную силу.

Обычная квартира, утренние сборы в детский сад, работа, после которой можно вернуться домой к ужину. Возможно, не такая блестящая и высокооплачиваемая, как нынешняя, зато принадлежащая только мне. От этой мысли становилось одновременно легко и страшно. Потому что представить подобную жизнь оказалось гораздо проще, чем понять, каким образом я могу к ней вернуться.

Мама уже хлопотала на кухне, когда я вошла туда, одевшись и умывшись. На столе стояли две чашки, тарелка с сырниками и маленькая баночка варенья. Увидев меня, она выключила плиту и внимательно посмотрела в лицо.

- Не спала опять?

- Есть немного, - призналась я, садясь за стол. - Всё думала.

Мама поставила передо мной чашку.

- О Москве?

- И о Москве тоже.

Она села напротив, сложив руки на столе.

- Ты вчера сказала, что хочешь всё закончить. Я всю ночь об этом думала, Арин.

Я подняла глаза.

- И что?

- Боюсь за тебя, - ответила она без колебаний. - Не знаю, во что ты там ввязалась, и, наверное, даже не хочу знать всех подробностей. Но вижу, как ты изменилась. Раньше приезжала усталая, иногда грустная, зато всё равно была моей девочкой. А теперь над каждым словом сначала раздумываешь, можно ли его произнести.

Я невольно улыбнулась.

- Профессиональная привычка.

- Вот именно она меня и пугает.

Мама помолчала, затем накрыла мою руку ладонью.

- Ты уверена, что сможешь уйти?

Я посмотрела на остывающий чай.

- Пока не знаю.

Это признание далось неожиданно легко. Ещё недавно я непременно стала бы объяснять, что всё предусмотрела, что Халид не сможет помешать моему решению и что я достаточно хорошо подготовлена, чтобы справиться с любыми обстоятельствами. Но сейчас не хотелось обманывать ни маму, ни себя.

- Я знаю только одно, - продолжила я. - Я не стану делать то, ради чего возвращаюсь в Москву. Не хочу больше мстить Кириллу.

Мама внимательно смотрела на меня.

- Ты его простила?

Я задумалась.

- Наверное, нет. По крайней мере, не так, как обычно понимают прощение. Я по-прежнему считаю, что он поступил со мной подло, и не собираюсь оправдывать его обман. Просто больше не хочу, чтобы то, что он сделал пять лет назад, определяло всю мою жизнь.

Мама кивнула.

- А этот твой Халид?

Я вздохнула.

- Вот с ним сложнее.

Мне хотелось рассказать ей о многолетней подготовке, о документах, переговорах, тщательно выстроенных знакомствах и том огромном механизме, который Халид привёл в движение задолго до моего появления рядом с Шаховым. Но я понимала, что подобные подробности только усилят её тревогу.

- Он очень много для меня сделал, мам. Дал работу, научил тому, чего я прежде даже представить не могла. Помог стать человеком, которого сложно обмануть или заставить делать то, чего он не хочет.

- А сейчас ты разве не делаешь то, чего не хочешь? - тихо спросила мама.

Я подняла на неё глаза, и не нашлась, что ответить.

...

На вокзал нас отвёз Димка. Он приехал заранее, помог вынести чемодан и терпеливо дождался, пока Лялька отыщет своего зайца, без которого категорически отказывалась выходить из квартиры.

Всю дорогу дочь сидела рядом с бабушкой и рассказывала о том, как они собираются печь пирог, когда я вернусь. Мама поддерживала разговор, иногда задавая вопросы, а Димка, поглядывая в зеркало заднего вида, вставлял замечания, от которых Лялька заливалась смехом.

Я слушала их и думала о том, насколько естественно они сосуществуют рядом друг с другом. Им не требовалось договариваться о ролях, заранее продумывать ответы или опасаться, что неосторожная фраза разрушит тщательно созданное впечатление.

Они словно были семьёй. И мне отчаянно хотелось снова стать её частью не на несколько дней между командировками, а по-настоящему.

На вокзале было многолюдно. Под высоким навесом из динамика гулко звучали объявления, по платформе катили чемоданы, пассажиры торопливо прощались с провожающими, а из открытых дверей вагонов тянуло особенным, пахнущим дымом воздухом.

Димка поставил мой чемодан возле моего вагона и посмотрел на часы.

- Времени ещё достаточно. Можешь не торопиться.

Я кивнула. Мама поправила воротник моего пальто, хотя он и без того лежал совершенно ровно.

- Позвони, как приедешь, - попросила она. - И не пропадай, пожалуйста.

- Обязательно.

Лялька обхватила меня за ноги.

- Мамочка, а сколько ночей тебя не будет?

Я присела перед ней.

- Пока не знаю точно, солнышко. Но я буду звонить тебе каждый день.

Она нахмурилась.

- А если ты забудешь или не сможешь?

- Тогда ты сама мне позвонишь и напомнишь.

Дочь немного подумала, после чего удовлетворённо кивнула.

- Хорошо, только ты возвгащайся скогее.

Я обняла её так крепко, как позволяли маленькие ручки, и на несколько мгновений закрыла глаза, вдыхая знакомый запах детского шампуня. Мне не хотелось отпускать её, но я знала, что сейчас должна вернуться в Москву, потому что оставлять всё незавершённым было бы опаснее, чем ещё одна разлука.

Когда я поднялась, Димка подошёл ближе.

- Ну что, Соколова, - произнёс он с привычной полуулыбкой, - Москва снова ждёт?

- Боюсь, на этот раз она даже не представляет, что её ждёт.

Он внимательно посмотрел на меня.

- Ты вчера серьёзно говорила?

Я поняла, о чём он спрашивает.

- Да, Дим, я действительно хочу всё закончить.

Он кивнул, не требуя дополнительных объяснений.

- Тогда заканчивай и возвращайся.

- Постараюсь. - кивнула я.

- Только не вздумай опять доказывать всем подряд, какая ты сильная. Мы и так это знаем.

Я улыбнулась, хотя глаза неожиданно защипало.

- Ты всегда умел испортить торжественный момент.

- Кто-то же должен этим озаботиться, - ответил он, забирая у меня чемодан и подавая его проводнице.

Потом обнял меня - ненадолго, крепко, без той неловкости, которая могла бы возникнуть после нашего вчерашнего разговора.

- Береги себя, Арин, - тихо произнёс он.

- И ты.

Когда поезд тронулся, я стояла у окна и смотрела, как платформа медленно уплывает назад. Мама махала рукой, прижимая к себе Ляльку, а Димка стоял рядом, высокий и поэтому немного сутулый, с привычно засунутыми в карманы руками.

Дочь подпрыгивала, стараясь разглядеть меня за стеклом. Я махала ей до тех пор, пока знакомые фигуры не скрылись за поворотом, и только после этого вернулась на своё место.