12

Когда я зашла во двор, медленно прикрывая за собой дверь, мама ждала меня там с любопытным видом.

— Что это за красавчик к нам приезжал? — спросила она веселым голосом, и я поняла, что не отстанет, пока не услышит правдоподобный ответ.

Собственно, врать и незачем было, никакой тайны мадридского двора не имелось.

— Мам, это ж Ромка Семенов, мой одноклассник, — пожала я плечами с как можно более безразличным видом. — Я ж тебе рассказывала, Настя родила, я уехала с ней на Скорой, а Ромка вызвался привезти мои вещи.

— И где они? — маму было не так-то просто сбить с курса.

Весь последний год она только и делала, что проедала плешь относительно моего одинокого существования.

— Он их забыл, — я пожала плечами.

— Оу! — кивнула мама с едва приподнятыми бровями. — Кажется, я вспоминаю этого мальчика. Это ж он нравился тебе настолько, что ты однажды написала ему вместо простой валентинки целое письмо?

Я покраснела, вспомнив тот постыдный случай классе в пятом или шестом, когда к открытке в честь Дня Святого Валентина прикрепила целое послание с изливанием чувств. Почти письмо Татьяны к Онегину. Не знаю, что уж решил Семенов, но ходил он с таким видом, будто к нему сама Анджелина Джоли посваталась в этом тайном послании. Все парни ему завидовали.

— Да, это он, — я обошла ее по дуге и направилась в дом.

Нам с Арсением следовало собираться и ехать домой — ему завтра в сад, а мне на работу.

— Светуль, так почему, говоришь, он вещи-то не привез?

Нет, ну мама точно как Шерлок Холмс.

— Мам, он забыл их. Сказал, что думал, что они в машине, а на самом деле нет.

Я старалась, чтобы раздражения в голосе не звучало. Все-таки мамуля у меня не заслуживает такого к себе отношения. Но все равно меня взбесили ее полные романтических намеков глаза. Она наверняка уже придумала себе, что мы страстно влюблены друг в друга и чуть ли не на грани похода в ЗАГС.

— Понятно, — она покивала опять. — Значит, будет еще повод встретиться.

— Мам! — тут я уже не выдержала. — Не надо тут меня пропихивать всем подряд, пожалуйста! Я Сережу люблю, понятно? И никто мне не нужен! Жили одни и будем жить!

Вот теперь в голосе моем уже звучало не возмущение, а слезы. Почему опять я должна доказывать, что имею право на чувства к умершему мужчине? Почему это так неочевидно для всех, даже для самых близких людей?

— Пойдем чай пить, пока парни там наши заняты чем-то, — внезапно сменив тему, мама обняла меня за плечи. — Не обижайся, зайкина, я ж не со зла. Понимаешь?

— Нет, — я упрямо запыхтела. — Ты постоянно намекаешь мне на то, что мы с Арсением неполноценная семья. И что нам нужен кто-то третий.

— И четвертый, Свет, — мама снова приблизилась. — Еще малыш, чтобы мальчику нашему не было так одиноко. Ты вспомни себя, как ты хотела сестру…

— И что? — упрямо буркнула я. — Никакой сестры так и не появилось!

Мама внезапно остановилась и обернулась на меня. Глаза ее были полны слез.

— Ты думаешь, только ты горе пережила, что ли? — тихо воскликнула она с горечью. — Ты ж не помнишь, маленькая была, как мы похоронили нашу Олесю. Сестричку твою. Мы просто с папой никогда не говорили об этом, и ты не знаешь. А мы знаем. И мне до сих пор больно.

— Мам? — я резко остановилась, пораженно глядя на нее. — Ты что такое говоришь-то? Какая Олеся?

Она вытерла набежавшие слезы, совершенно по-детски шмыгнула носом и махнула рукой в сторону дома:

— Пойдем, там поговорим.

На кухне мама включила свет над столом, за которым я уселась в ожидании рассказа, щелкнула кнопку на чайнике, заварила свежий в красивом расписном заварнике чай, добавив какие-то одной ей ведомые листики, затем поставила его на подставку между нами, уселась напротив, вертя в пальцах пустую чашку и тихо сказала:

— Тебе было три, Свет. Я забеременела. Тогда еще не было УЗИ в таком масштабе, как сейчас, понимаешь? И мы до последнего не знали, кто у нас будет. Но беременность протекала хорошо, ни токсикоза, ничего, я работала до положенного срока, мы потом обустроили детскую в нашей квартире, покупали все нейтральных оттенков. Папа шутил, говорил, что скупили все магазины в округе.

Мама замолчала. Было очевидно, что ей тяжело вспоминать о случившемся. Сглотнув комок и сцепив добела пальцы между собой, она подняла мокрые глаза на меня.

— Я родила ровно в день, обозначенный врачом, чудесную девочку. Маленькую крошку. До сих пор помню ее курносый носик и светлые волосы. Мне дали ее подержать, она закричала. Потом унесли в детское отделение. Тогда еще не давали мамам находиться с детьми вместе, их привозили на кормление. Но мою, сказали, привезут утром, так как я родила уже в первом часу ночи. И не привезли. Она умерла. У нее оказался сложный порок сердца, и… В общем, ей не смогли помочь.

Мама закрыла лицо руками и задышала часто.

Я сидела пораженная. Никогда я не знала об этом. Всегда родители отшучивались, когда я просила сестру, говорили, что в магазин не завезли еще таких же хорошеньких девочек, как я, поэтому придется еще подождать. А в двенадцать лет я перестала просить, мне и одной стало хорошо. И вот теперь я сидела, словно громом пораженная — у меня была сестра. Маленькая Олеся. О которой я никогда не знала.

— Мам, — я протянула руку и коснулась ее локтя пальцами.

Потом встала, обошла стол, присела рядом и обняла трясущиеся от рыданий плечи. Мне стало невыносимо больно от ее боли. Не представляю, насколько тяжело терять ребенка. И не хочу представлять. Сердце словно сжалось при мысли, что Арсения могло бы не стать по какой-то причине. Захотелось его немедленно найти, прижать к себе и не отпускать никогда.

Мама постепенно пришла в себя, перестала плакать, вытерла лицо салфеткой, затем налила нам чай и отпила несколько глотков.

— Мне всегда хотелось, чтобы у нас было больше детей, двое или трое, — тихо произнесла на мой немой вопрос. — Но после Олеси мы боялись. Я панически боялась повторения, и потому мы не стали рисковать. Сейчас же есть куча технологий, беременных обследуют, любой порок можно выявить заранее, их оперируют, и дети живут потом обычную жизнь. Я все знаю о нашем пороке. Перечитала кучу статей. Если б Олеся родилась сейчас, ее бы спасли, и она бы смогла даже спортом заниматься в меру возможностей. Арсений тоже спрашивает периодически про брата или сестру. Но он понимает, что тебе для этого надо выйти замуж, или… Ну, или просто встречаться с мужчиной. Сейчас дети более осведомленные, чем были вы, их уже не обманешь сказкой про магазин.

— Мам, спасибо, что поделилась, — я и сама сидела с комком в горле. — Ты такая сильная у меня! Я не представляю, как ты пережила.

— Благодаря папе и тебе. Что вы были рядом со мной, — она накрыла мою ладонь своей, а потом прислонилась к плечу и положила на него голову. — Пожалуйста, обещай подумать хотя бы о другом мужчине. Сережу не вернуть, а тебе жить еще.

— Ладно, — я не стала протестовать, хотя в душе была уверена, что никогда не смогу никого полюбить.

Уже позже, лежа в постели в своей квартире, слыша сопение спящего сына, я задумалась, насколько ж дети эгоисты по отношению к своим родителям. И тут же перевернула свои же слова, размышляя, а не поступаю ли я эгоистично, лишая Арсения родного отца? Но как я могу теперь ему сказать, что сделала когда-то? Тогда я была словно в тумане, и сейчас бы ни за что так не поступила. Как объяснить Роме это все? Вдруг он догадается? Вдруг начнет задавать вопросы? И вот чтобы не догадался и не начал, мне надо свести наши контакты к минимуму. Забрать свои вещи и сказать ему, что между нами никогда и ничего не может быть. Никогда и ничего. И точка.