Глава 11. Самое важное

Самое страшное было не то, что мне почти не давали есть. Только несколько булок принесли. Вода была, причем свежая – они принесли сразу упаковку из дюжины бутылок. А если вода есть – не умру. Во всяком случае, быстро. С туалетом тоже решилось – мне принесли какой-то обрезок канистры. Воняло, но это лучше, чем под себя ходить. Я вообще пахла уже отнюдь не розами, но радовалась тому, что на складе было тепло, даже жарко. Куда хуже было бы, если б я постоянно мерзла. Самое страшное было одиночество. Я люблю одиночество. Всегда думала, что я интроверт. Даже шутила иногда, что лучший отдых – это отпуск на необитаемом острове. Но оказалось, что находиться в компании самой себя постоянно – утомительно и даже опасно. Я начинала думать, а это не всегда полезно. В моем случае скорее даже вредно. Я ругала себя, придумывая, как следовало поступить. По всему выходило, что не так уж много шансов было у похитителей меня застать врасплох. Я виновата во всем сама, сама, как глупая утка, пошла в ловушку. А могла бы не пойти, и ничего этого не было бы. Потом я начала думать о своем будущем, и картина вырисовывалась совершенно не радостная. Я видела троих из заговорщиц – с чего бы им оставлять свидетеля своих преступлений? На всякий случай я тщательно зарисовала в голове их лица. Кстати, у рыжей волосы крашеные, причем тоником. Брови и ресницы у нее отличаются по цвету. Две других были мне незнакомы. Одна дала канистру, другая, самая старая, уже седая и с морщинами, приносила еду. Ни одна со мной не разговаривала, не отвечала на вопросы, делая вид, что меня не слышит. Но канистру принесли, толстое одеяло еще и оковы немного ослабили, чтобы я могла лежать на полу, спасибо. Я не знала, сколько прошло времени: окон тут не было. Свет горел постоянно. Я засыпала, просыпалась, пила, ходила в туалет. Плакала – сначала скрывая слезы в коленях, а потом уже откровенно, не прячась. Бесполезно. Если эти женщины привыкли обращаться с живыми людьми как с товаром, как с животными, то что им мои слезы? А ведь у них могли быть дочери! Я еще больше теперь ненавидела рабство. Вот бы всех защитниц этой дряни как меня – на цепь! Тогда бы они живо поняли, как это больно и страшно! Если я выйду отсюда – самая первая поддержу н’илунгов! Если. Спустя несколько истерик я решила, что все, хватит. Если я все равно не могу ничего сделать, то буду просто ждать. Не плакать, не винить себя – этим я только хуже делаю. Психику надо беречь, еще пригодится. И я начала убивать время. Сначала я пела все, что только помнила. Потом решала в уме уравнения и вспоминала лекции из академии. Заново прокрутила в голове экзаменационные билеты, сдалась. Они мне не доставляли радости, что тогда, что сейчас. Зато я могла мечтать. О своем доме, о дочерях, о любви. Я вспоминала, как впервые увидела Яна – то недолгое время в мои восемнадцать было самым счастливым в жизни. Я представляла, что было бы, если бы он не улетел тогда. Я б родила дочь. Спешила бы домой с учебы. Он бы помогал мне, объяснял сложные темы, заставлял вовремя ложиться спать. Нет, глупо и сопливо. Он улетел, а потом осознал, что не может без меня, и вернулся. Мы стали жить вместе. Он… ну, что он может на Варриане? Здесь ему тесно. С работой очень плохо. Берни рассказывал, как мало тут возможностей для мужчин. Быть домохозяином для Яна – слишком мало. Таксистом? Варрианки ему не дадут. Разнорабочим? Смешно. Ну и куда? Я вдруг осознала, почему он не вернулся. Нет ему тут жизни. То же рабство, только наизнанку. Он не ко мне не вернулся, а на мою планету. Но теперь все меняется. Да, теперь у нас, возможно, что-то получится. И дом, и сад, и качели в саду. И детский смех. Только вот я теперь с Варриана точно никуда не улечу. Я хочу, чтобы моя планета стала свободной от рабства. Я хочу, чтобы у нас рождались мальчики. Я хочу, чтобы сын Кирин и Джоханна не был изгоем. Я хочу, чтобы Бернард и Северьян нашли место, достойное их. А еще я хочу быть любимой. Чтобы меня обнимали, слушали, успокаивали. Я несколько лет смотрела на маму и видела: когда ей сложно, Берни подставлял плечо. Когда она болела, он поил ее микстурой и укутывал. Когда она уставала, он заваривал ей чай и отключал будильники. Когда у нее сдавали нервы (а такое тоже случалось), он увозил ее куда-то на пару дней и возвращал счастливую, сияющую. Когда она на него орала, он смеялся и поддакивал, и через несколько минут мама смеялась с ним. Но и мама его любила. Утешала, когда он переживал за дочерей. Твердила, что он справится, когда его назначили на новую должность. Готовила его любимые блинчики на завтрак – сама. Потому что знала, как он это любит. Сможем ли мы так с Яном? Нет. Мы другие. Я не такая сильная и уверенная в себе, как мама. А он отнюдь не плюшевый мишка. Но мы сможем по-другому, я в это верю. Я очень этого хочу. Я буду об этом мечтать. Я придумаю имена нашим дочерям. Я предложу Яну усыновить мальчишку, раз уж у варрианок сыновья рождаются слишком редко. Я нарисую у себя в голове наш дом, наш сад, нашу спальню. Я буду счастлива прямо сейчас, в своих мечтах. Возможно, это последние моменты моей жизни, так к чему я буду тратить их на слезы? *** Я не знаю, сколько прошло времени. Может, неделя, может, месяц. А нет, месяца не было. У женщин есть те самые дни, которые приблизительно помогают им ориентироваться в сроках. Короче, двух недель еще точно не прошло. Беременной я быть не могла, предохранялась. Значит, не так уж и долго я тут была. Хотя все в мире относительно, и последний год, кажется, промелькнул гораздо быстрее, чем мое пребывание на этом складе. Я очнулась от своего забытья, в котором пребывала последние несколько дней, забывая даже про воду, от громких хлопков. Выстрелы, кажется? Меня нашли? Или случилось что-то страшное, и моя жизнь сейчас окончится? Откуда-то раздались мужские (мужские!) голоса. Это меня взбодрило. – Я тут! – закричала я. – Кто-нибудь, я тут! Больше в голову мне ничего не пришло. Снова выстрелы, крики (женские), ругань (мужская). И появился он – высокий, красивый, в странной черно-серебряной экипировке, с пистолетом в руках. Бледный, с кругами под глазами, кажется, даже похудевший. – Ян! – Анна! Хвала всем богам, живая! Он сунул оружие в кобуру (или куда его там суют?), подлетел ко мне и подхватил в объятия. Сжал так сильно, что силовые оковы отбросили меня к стене. Но я не жаловалась, нет. Пусть хватает, пусть сжимает. Даже если это сон, я так счастлива! – Маленькая моя, все в порядке? – он не столько гладил, сколько ощупывал мое тело. – Ты не ранена? Тебя не били? Кормили нормально? – Нет, не били, – я и сама изо всех сил в него вцепилась. – Не кормили толком, но это неважно. Скажи, ты – мираж? Сон? Глюк? – О нет, леди, он настоящий, – раздался бас Джоханна. – Мы все тут настоящие. Да, четверо: Ян и три н’илунга. Все в одинаковых черных с серебряной паутиной комбинезонах. – Отпусти меня, я воняю, – попыталась я вывернуться из рук любимого, но он шикнул на меня и погладил по давно немытым волосам. – У меня силовые оковы вообще-то. – Не проблема, – сказал старый мой знакомый Олли. – Сейчас взломаю. Он достал из кармана на бедре какой-то блестящий цилиндр, нажал на него, вызвав голографический экран. Что-то нажимал, что-то вводил – и спустя каких-то пару минут я почувствовала, как давление на запястья пропало. – А что, так можно было? – Олли – на все руки мастер, – сообщил Джоханн. – Он умеет взламывать любую технику. – Только если она достаточно продвинутая, – пробормотал Оливер смущенно. – Совсем старое старье не смогу. – Как вы меня нашли? – пробурчала я куда-то в Янову подмышку. – Это все Север. Ваша-то служба безопасности совсем никуда не годится. А он нашел машину похитителей, потом фургон. – Да, они прямо в машине в кузов въехали, – вспомнила я. – Я думала, что никто не догадается. – Север догадался. А потом он перелопатил безумное количество записей и нашел этот чертов фургон. – Мне помогли свидетельницы, – мягко возразил Ян. – Неоценимые сведения. Все камеры города просмотреть было нереально, но мне подсказали, что искать фургон нужно там, где ему никто не удивится. Там, где таких фургонов много. – В порту, – вздохнула я. – Тут одни фургоны вообще. – Да. Дальше было дело техники: проверяли склады со сканерами теплового излучения. У н’илунгов самые передовые технологии. – В порту полно народу. – Только не ночью. – Сейчас ночь? – Раннее утро, солнце мое. Часов пять, наверное. Ты идти сама сможешь? – Да. Но медленно. Там не опасно? – Порт оцеплен полицией. Твои похитители сидят тихо как мышки. Или вовсе уже сбежали. Ты сможешь их описать? – Нарисовать могу. Ты же знаешь, я умею. – Прекрасно. И он подхватил меня на руки и понес к выходу. Ян был большой и сильный, а я и вправду ослабла тут в заточении. Ну, и еще мне очень нравилось, что он нес меня на руках. А там, снаружи, был рассвет. Небо залило оранжевым, розовым, лиловым. Это был самый красивый рассвет в моей жизни, я запомню его навсегда. Порт был совершенно пуст, а вот там, где были ворота, стояла большая толпа. Полицейские, журналистки, мама. Мама! Я задергалась в руках Яна, но он только крепче меня сжал. Отпустил лишь когда муму можно было достать рукой. Я бросилась к ней в объятия, а она плакала, не скрываясь и не стыдясь. Берни обнимал нас обеих. Журналистки кинулись к нам с вопросами: – Как вы себя чувствуете, сьенна Элианна? – Вы знаете тех, кто вас похитил? – Что с вами делали? – Вам угрожали? – Вас били? Яна от меня оттеснили. – Моей дочери нужно время отдохнуть и прийти в себя, – громко и властно осадила любопытных женщин мать. – Потом она даст показания полиции и уже после – поговорит с прессой. Прошу, пропустите нас к машине. Я не плакала ни в машине, ни в своей комнате. Мама ничего не спрашивала, только обнимала меня и повторяла, что любит. Я и так это понимала. Конечно, любит, я всегда знала об этом. – Помочь тебе вымыться? Дома сейчас совершенно безопасно, тут такая охрана – комар не пролетит. Голодная? Устала? – Я приму душ, потом поем. Лучше б что-то легкое. Сколько… меня не было? – Одиннадцать дней. – Всего? Мне показалось, что пару лет. – Раз шутит, значит, все в порядке, – Берни пытался скрыть за усмешкой свое беспокойство, но получалось плохо. Он тоже выглядел изможденным. – А девочки где? – Дома, тут. – Отлично, никто не пострадал? – Нет, мы всех забрали. Это твой Ян велел привезти их как можно быстрее. Он вообще отличный парень, этот капитан Север. – А он сейчас где? – встрепенулась я. – Э-э-э… где-то. Отбился от нас совершенно. Позвонить ему? Позвать? Ты хочешь, чтобы он приехал? Я растерянно поглядела на родителей. Хочу ли я? Конечно, хочу. Но нужно ли это ему? Нам? – Это Ян тебя нашел, – сказала мама. – Он тут всех на уши поставил. Полиция сработала откровенно плохо. Строго говоря, без него все это заняло бы гораздо больше времени. Окончание ее фразы повисло в воздухе. Если бы меня вообще смогли найти, ага. – Он очень волновался, – добавил Берни. – Не спал, не ел. Парень совсем пропал. – Я, наверное, не готова сейчас к разговорам, – задумчиво произнесла я. – Да и выгляжу ужасно. Нет уж, приведу себя в порядок, высплюсь и ему позвоню. – Лучше бы ты… – начала мама, но была одернута Берни: – Это ее жизнь и ее выбор. Не вмешивайся. Она сама знает, что делает. Мама кивнула и улыбнулась устало. – Идите спать, – сказала я. – Вы поди всю ночь там в порту проторчали, да? Со мной все будет хорошо. Я уже большая девочка. Сама и вымоюсь, и поем. Поговорим утром, ладно? Точнее, вечером, как проснемся.