Глава 4

Кошмары. Они мне снились всегда. Но здесь, в этой каменной башне на краю света, они обрели какую-то пугающую реальность. Не просто картинки. Я снова чувствовала запах дыма, привкус крови на губах, слышала звуки. Скрип повозок, увозящих раненых, которых уже не спасти. Гулкие удары тарана о ворота. И голос отца, не командный, не королевский, а тихий, усталый, прямо у меня над ухом: «Беги, Лесса. Просто беги».

Но я не бежала. Я стояла, будто вросла в землю, и смотрела, как рушится всё. Как наше знамя, золотой сокол на синем, рвут и топчут чёрные сапоги. И я кричала. Кричала отчаянно, пока лёгкие не готовы были разорваться.

Проснулась я от собственного крика, сорвавшегося в реальность. Комната была тёмной, только угли в очаге чуть тлели, отбрасывая багровые отсветы на потолок. Я сидела на кровати, дрожа всем телом, обхватив колени руками, и пыталась прогнать остатки сна глубокими, рваными вдохами. Не помогало. Ужас был липким, физическим, он сидел в горле комом и ледяными мурашками бежал по коже.

И тут дверь с силой распахнулась. На пороге, залитый слабым светом из коридора, стоял Аррион. В одной руке он держал короткий меч, в другой —факел. Лицо было жёстким, напряжённым, глаза моментально осмотрели тёмные углы комнаты, прежде чем остановились на мне.

— Что случилось? — его голос был низким, хриплым, но в нём не было раздражения. Была готовность к действию. К бою.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто сидела и тряслась, пытаясь выдавить из себя что-то вроде «ничего», но получался только сдавленный стон. Он замер на секунду, потом его взгляд смягчился. Не стал тёплым, но в нём появилось понимание. Такое же, как после той дурацкой драки на плацу. Он воткнул факел в стеновой держатель у двери, отложил меч.

Он молча вышел в коридор, оставив дверь открытой. Я сидела, не в силах пошевелиться, слушая, как его шаги удаляются. «Ушёл, — как то грустно подумала я. — Ну и ладно. Что он может сделать?»

Но шаги вернулись. Он вошёл снова, теперь неся в руках глиняный кубок и небольшой бурдюк. Закрыл дверь, подошёл к очагу, подбросил пару полешек, раздул угли. Пламя ожило, осветило его профиль, напряжённые плечи в простой льняной рубахе. Он налил из бурдюка в кубок что-то тёмное и подошёл ко мне.

— Выпей, — просто сказал он, протягивая кубок. — Не отравлено. Просто крепкое вино.

Я машинально взяла кубок. Руки дрожали так, что вино расплёскивалось. Он тяжело опустился на край моей кровати, и взял кубок из моих рук, поднёс ко рту, отпил сам. Потом снова протянул мне.

— Видишь? Жив. Пей.

Я сделала глоток. Вино было действительно крепким, терпким, оно обожгло горло и разлилось внутри тёплой волной. Я выпила ещё, почти не чувствуя вкуса. Дрожь начала понемногу отступать, сменяясь этой глупой, расплывающейся теплотой. Он молча сидел рядом, уставившись на оживающее пламя в очаге. Он не спрашивал, что мне приснилось. Не читал нотаций о слабости. Просто сидел. Его молчаливое присутствие было… странным. Прочным как стена, о которую можно опереться, даже если она холодная и шершавая.

— Я… — попыталась я начать, но голос сорвался.

— Не надо, — он перебил, не глядя на меня. — Сны лгут. Но боль от них — настоящая. Знаю.

Я посмотрела на его профиль. На резкую линию скулы, на шрам у виска, который я раньше не замечала. Он понимал меня как никто другой. Сколько таких ночей было у него? Сколько раз он просыпался от кошмаров?

Я допила вино. Он взял у меня пустой кубок, поставил на пол, и, казалось, собирался встать и уйти. Но почему-то не ушёл. Просто сидел, сцепив пальцы в замок.

— Ложись спать, — сказал он наконец.

— Не смогу уснуть, — честно призналась я. Страх всё ещё копошился где-то на дне, готовый вырваться, едва я закрою глаза.

Он повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, непроницаемыми. Он что-то взвешивал. Потом, будто приняв решение, он скинул с ног тяжёлые сапоги и… лёг рядом со мной, оставив между нами сантиметры пространства.

— Ложись, — повторил он. — Я тут.

Я замерла от неожиданности. Потом медленно, опустилась на подушку, повернувшись к нему спиной. Он лежал неподвижно. Его близость была оглушающей. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, глубокое дыхание. Запах — кожи, дыма, простого мыла и полыни. Мой собственный страх начал отступать, растворяясь в этом новом, остром ощущении. И на смену ему пришло что-то другое. Смутное, тёплое, пугающее желание… чтобы эта близость не заканчивалась. Чтобы этот сильный, угрюмый, неудобный человек оставался здесь, создавая своим присутствием щит между мной и тьмой.

Не думая, повинуясь какому-то глубинному импульсу, я повернулась к нему лицом. Он почувствовал движение и перевёл на меня взгляд. Моя рука сама потянулась к нему. Дрожащие пальцы коснулись его щеки, провели по жёсткой щетине, по линии скулы, по подбородку. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Я коснулась его губ. Они были мягче, чем я ожидала.

Он не отстранился. Просто смотрел на меня своими тёмными глазами, и в них что-то вспыхнуло. Что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось и упало, а потом взмыло вверх безумным, горячим вихрем. Его рука поднялась, пальцы вплелись в мои волосы у виска, притягивая моё лицо к себе.

Первый поцелуй был грубым, властным, полным напряжения, что копилось между нами с первой встречи. Его губы захватили мои, его язык требовал входа, и я отдалась этому, открываясь ему с тихим стоном, который был вырван из самой глубины. Этот звук, кажется, сорвал в нём последние преграды.

Он перевернулся, накрыв меня собой, его вес придавил меня к матрасу, и это было не страшно, а… правильно. Он снова целовал меня, его губы скользнули к шее, к ключице, оставляя горячие, влажные следы. Его рука, огромная и сильная, сжала моё бедро сквозь тонкую ткань рубашки, и этот жест — властный, животный — заставил меня выгнуться, прижаться к нему всем телом.

— Аррион…

Он ответил глухим рычанием, его рука скользнула под мою рубашку, ладонь обхватила грудь, большой палец провёл по уже твёрдому, чувствительному соску. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, в спину. Он сбросил с меня рубашку одним резким движением, его взгляд, пылающий в свете огня, скользнул по моему обнажённому телу. В нём не было ничего от прежней насмешки или холодной оценки. Была только жажда. И мной владело то же самое.

Его поцелуи стали опускаться ниже. Он целовал мою грудь, живот, его губы и язык выжигали на коже огненные тропы. Я была полностью открыта ему, дрожала от предвкушения и дикого, незнакомого желания. Его руки раздвинули мои бёдра. Его дыхание стало горячим и частым там, в самом сокровенном месте, которое уже пульсировало в мучительном ожидании его прикосновения. Я зажмурилась, готовясь ощутить…

И в этот миг снаружи, из ночной мглы, прорвался пронзительный, леденящий душу звук. Сигнальный горн. Один. Два. Три протяжных, тревожных ноты.

Всё остановилось.

Аррион замер, как изваяние. Его тело напряглось до предела. Всё желание, вся страсть в его глазах в один миг были сметены холодной, ясной, привычной собранностью.

Он оторвался от меня одним резким движением.

— Одевайся, — бросил он хрипло. — И спускайся в большой зал. Быстро.