Глава 6

Время остановилось. Или, наоборот, понеслось с такой бешеной скоростью, что я видела всё, как в дурном, лихорадочном сне. Щелчок. Как он вздрогнул. Как рухнул. Кровь на камнях. Я не помню, что кричала. Наверное, что-то кричала. Потому что горло потом болело дико.

Первым пришёл в себя Торвин. Он был рядом, отбивался от последнего нападавшего. Увидел падение Арриона, издал какой-то звериный рёв, одним ударом раскроил череп своему противнику и ринулся к нам.

— Лорд! Лорд, Аррион!

Он опустился на колени, пытаясь перевернуть Арриона. Я наконец-то пошевелилась. Что-то внутри, какая-то холодная, железная пружина, вдруг распрямилась. Страх был. О, да, он сжимал всё внутри ледяными пальцами.

— Не трогай его! — мой голос прозвучал не своим, резким, командным тоном. — Не двигай! Болт мог задеть лёгкое. Нужны носилки! Сейчас же!

Торвин посмотрел на меня, и в его глазах было столько паники и боли, что на миг я испугалась, что он не услышит. Но он кивнул, коротко, резко.

— Носилки! — заорал он, оборачиваясь к другим воинам. — И лекаря! Тащите сюда старого Геннадия!

Пока они бежали, я сбросила с себя плащ и накрыла Арриона. Не знаю зачем. Может, чтобы скрыть от себя этот ужасный болт, торчащий из его спины. Он лежал на боку, лицо было страшно бледным, губы посинели. Дышал он поверхностно, прерывисто. Я присела рядом, положила руку ему на шею, ища пульс. Сердце билось.

— Держись, — прошептала я, не зная, слышит ли он. — Держись, ты слышишь?! Ты не можешь… Ты просто не можешь так.

Принесли носилки. Аккуратно, под мои отрывистые команды, его перекатили на них. Когда его поднимали, он стонал. Тихий, сдавленный стон, от которого у меня всё внутри перевернулось.

Мы понесли его вниз, в главный зал, который уже превратился в лазарет. Геннадий уже ждал, засучив рукава. Его лицо было мрачным.

— На стол. Осторожно. И света, давайте больше света, чего уставились!

Пока Геннадий с Торвином осторожно срезали одежду вокруг раны, я стояла в стороне, чувствуя себя бесполезной. Потом до меня донеслись обрывки команд, крики снаружи. Налётчики. Снова!

Я обернулась. В зале была толпа — раненые воины, перепуганные женщины, несколько стариков. Все смотрели на меня. В их глазах был ужас, растерянность, вопрос.

И я снова почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Я не была их лидером. Но кто-то должен был взять на себя командование, пока Аррион не может. Пока он…

— Торвин! — крикнула я. Он обернулся, руки были в крови до локтей. — Сколько их осталось? На стенах?

— Не знаю… — он растерянно провёл чистым местом предплечья по лбу. — Кажется, основную волну отбили. Но стрелка… не нашли. Мог уйти. Или прячется где-то.

— Значит, крепость ещё не безопасна, — сказала я, и голос уже звучал твёрже. Я обратилась к собравшимся. — Все, кто может держать оружие — на стены! Проверить каждый угол, каждую бойницу! Женщины — кипятите воду, рвите чистые тряпки для перевязок. Марта, организуй их. Раненых, кто может ходить — в оружейную, проверьте и подготоаьте всё, что есть. Стрелы, луки, мечи. Мы не знаем, будет ли вторая волна.

Люди зашевелились. Сначала неуверенно, потом быстрее. Мои приказы были простыми, логичными. И главное — они отвлекали от паники. Торвин кивнул мне, его взгляд стал немного спокойнее.

Геннадий уже извлекал болт. Это было ужасно. Длинные щипцы, хруст, новый, сдавленный стон из груди Арриона, хотя он был без сознания. Болт вышел с ужасным звуком, за ним хлынула кровь. Лекарь быстро заткнул рану тканью, пропитанной в каком-то отваре, и начал бинтовать.

— Пробил насквозь, — бормотал он. — Кость, слава богам, не задел, судя по всему. Но потеря крови… и грязь могла попасть. Теперь как повезёт.

Когда его переложили на походную кровать у самого камина, я просто опустилась на пол рядом, на грубые половики. Я не могла уйти. Торвин пытался меня уговорить, мол, отдохни, я посторожу. Я только качала головой.

Вскоре началась лихорадка. Как и предсказывал Геннадий. Аррион горел. Жар сбивали мокрыми тряпками, поили какими-то отварами, но он метался, бормотал что-то невнятное. Имена. Команды. Проклятия. А потом, среди всего этого потока бессвязных слов, я услышала своё имя.

— Лес… Лесса… Где… не лезь, чёрт…

Его рука, лежащая поверх одеяла, сжалась в кулак, потом разжалась, беспомощно пошевелив пальцами. Я, не думая, взяла её. Его пальцы были сухими и горячими. Они слабо сжали мою ладонь.

— Я здесь, — сказала я тихо. — Я тут. Всё в порядке.

Он, конечно, не слышал. Но, кажется, успокоился. Его дыхание стало чуть ровнее. Я сидела так, не отпуская его руку, и смотрела, как тени от огня пляшут на его лице. И поняла одну простую, ужасную вещь. Я не хочу, чтобы он умер. Если он перестанет дышать, что-то во мне тоже сломается навсегда. Эта мысль была такой новой и такой пугающей, что у меня перехватило дыхание.

Так прошла ночь и почти весь следующий день. Лихорадка стала отступать только к вечеру. Он просто уснул — тяжёлым, глубоким, уже не бредовым сном. Геннадий, проверяя пульс, хмыкнул с одобрением.

— Крепкий, как бык. Прорвётся. Теперь нужно время и покой.

Я всё ещё не уходила. Принесли еду — я съела что-то, не разбирая вкуса. Переоделась тут же, за ширмой. Я была как собака на привязи рядом с ним.

Аррион открыл глаза глубокой ночью. Я дремала, сидя на стуле, положив голову на край его кровати, и почувствовала, как его пальцы шевельнулись в моей руке. Я встрепенулась. Он смотрел на меня. Взгляд был мутным, невидящим от слабости и боли, но осознанным. Он узнал меня.

Сначала в его глазах было просто недоумение. Он смотрел на наши сплетённые руки, потом снова на моё лицо.

— Всё… — он попытался говорить, но голос был хриплым, едва слышным. Он сглотнул. Я поднесла к его губам кубок с водой, помогла сделать глоток. — Всё в порядке? Крепость?

— Всё в порядке, — ответила я, и моё сердце бешено заколотилось от этого простого вопроса. Он, едва очнувшись, спрашивал не о себе. — Налётчиков отбили. Стрелок скрылся. Потери есть, но не катастрофические. Все на своих местах.

Он кивнул, слабо, и снова закрыл глаза, будто это потребовало от него невероятных усилий.

— Хорошо, — прошептал он. Потом, уже почти во сне: — Молодец.

Это «молодец» обожгло меня сильнее любого поцелуя. Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Ближе к утру его разбудила боль. Он лежал, стиснув зубы, по лицу струился пот. Геннадий дал ему отвар мака, но он, кажется, помогал не очень хорошо.

— Лесса, — позвал он тихо, когда лекарь отошёл.

— Я здесь.

— Останься. Просто… побудь рядом.

Я снова села рядом, взяла его руку. Он сжимал её, когда новая волна боли накатывала, и я терпела, стараясь не морщиться. Потом боль, кажется, немного отступила. Он открыл глаза.

— Я помню, — сказал он так тихо, что я наклонилась ближе. — Помню, как мы… — он замолчал, в его глазах отражался огонь камина. — Спиной к спине. Это было… правильно.

— Да, — выдохнула я. — Это было правильно.

Он помолчал, изучая моё лицо.

— Почему? — спросил он вдруг. — Почему ты всё это делала? Дралась. Командовала. Сидишь тут. Ты могла бы просто спрятаться. Или даже… использовать суматоху.

Я знала, что он имел в виду. Чтобы сбежать. Ответ пришёл сам, бездумный, честный.

— Потому что не могла иначе. Потому что ты… — я запнулась, подбирая слова. — Ты спас меня. Почему?

Он смотрел на меня долго-долго. Потом уголок его рта дрогнул в подобии слабой улыбки.

— Потому что не мог иначе, — тихо повторил он мои слова. Его пальцы слабо потянулись к моему лицу, коснулись щеки. Прикосновение было тёплым, невероятно нежным. — Я думал… я думал, ты обуза. Оказалось — я ошибался. Слишком поздно это понял.

— Не поздно, — прошептала я, прижимаясь щекой к его ладони. Всё внутри трепетало. — Совсем не поздно.

Мы смотрели друг на друга в полумраке, и между нами больше не было ни ненависти, ни насмешки, ни даже вызова. Было что-то новое. Хрупкое, как первый лёд, и при этом прочное, как скала под крепостью. Что-то, что только что родилось, едва не погибнув, и теперь требовало тишины и осторожности.

Он снова закрыл глаза, но его рука так и осталась на моей щеке.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он уже почти шёпотом. — Расскажи о чём-нибудь… светлом. Каким было твоё королевство? Когда оно ещё не пало.

И я начала говорить. Тихим голосом, под мерцание огня и его ровное дыхание.