Глава 7

Аррион

Боль была моим постоянным спутником. Тупая, ноющая, разрывающая рана на спине напоминала о себе при каждом неловком движении, при каждом глубоком вдохе. Старый Геннадий ворчал, что мне нужно лежать ещё как минимум неделю, но черта с два. Каждый день, проведённый в этой кровати, пока она сидела рядом, был пыткой. Не из-за боли. Из-за близости.

Днём помогала по хозяйству, вечером возвращалась и садилась рядом со мной. Читала мне донесения (я настаивал, не мог полностью выпасть из жизни крепости), говорила о состоянии запасов, о настроениях людей. А ночью… ночью, когда боль и бессонница сковывали меня, она просто брала мою руку и молча сидела, глядя в огонь. Её молчание было громче любых слов. В нём было всё: тот бой, её ярость с окровавленным ломом, наш танец спиной к спине, и тот ужасный миг, когда я увидел арбалет, направленный на неё. И её глаза сейчас, когда она смотрела на меня — уже без прежней злобы, но с чем-то таким уязвимым и тёплым, что от этого становилось только хуже. Потому что я хотел её. Не как воина, не как союзника. Как женщину. Всей этой проклятой мужской частью себя, которая, казалось, только и ждала повода, чтобы проснуться после долгой спячки.

А ещё был стрелок. Его не нашли. Ни тела, ни следов. Как призрак растворился в ночи. Торвин прочесал все окрестности — ничего. Это не было похоже на обычный набег с целью поживиться. Это был прицельный выстрел. По ней. И пока этот призрак был на свободе, она была мишенью. Мысль о том, что из темноты может снова раздаться тот щелчок, сводила меня с ума сильнее любой лихорадки. Я не мог больше лежать.

— Собирайся, — сказал я ей утром на четвёртый день, с трудом поднимаясь с кровати. Голова закружилась, спина взорвалась огнём, но я устоял на ногах.

Она смотрела на меня из-за стола, где разбирала какие-то свитки.

— Куда? Ты с ума сошёл, ты еле на ногах стоишь.

— В горы. Есть одно место. Наш тайник. Туда не доберётся никто, пока я жив.

— Это безумие! Ты не доедешь!

— Доёду, — буркнул я, уже натягивая поверх рубахи тёплую безрукавку. Движения были медленными, скованными, каждый мускул кричал от боли.

— А ты поедешь со мной. Пока этот стрелок на воле, ты здесь не в безопасности.

Она подошла ближе, её лицо было серьёзным.

— А ты? Ты в безопасности? В таком состоянии?

Я остановился, глядя на неё. На её распахнутые глаза, на губы, сжатые в тонкую линию от беспокойства. И это беспокойство было обо мне. Это было ново. И невероятно приятно.

— Его задача — ты. Значит, мы тебя спрячем. И точка.

Спорить она не стала. Видела, что меня не переубедить. Помогла собрать самое необходимое — еды, шкуры, лекарство от Геннадия, которое тот вручил со смачным проклятием на мою упрямую башку.

Дорога была адом. Каждый камень, каждое потряхивание повозки (я выбрал маленькие сани, запряжённые одной выносливой лошадью) отдавалось в спине острым ножом. Я сидел, стиснув зубы, чтобы не стонать, и правил. Она молчала сидела рядом, но её взгляд постоянно скользил по мне, будто мысленно поддерживая. Это, кстати, почти помогало.

Убежище было не пещерой в чистом виде. Скорее, глубоким гротом в скале, куда вела узкая, скрытая тропа. Внутри было сухо, не так уж холодно, и ещё с прошлых лет там лежали запас дров и охапка сена. Мы въехали внутрь как раз вовремя. Пока я с трудом распрягал лошадь и отводил её в дальний угол, где был выступ вроде стойла, снаружи послышался нарастающий вой. Буря. Северная, яростная, несущая с собой много снега.

— Вот чёрт, — пробормотал я, выглянув наружу. Белая пелена уже скрыла всё дальше десяти шагов.

Мы затащили внутрь сани, завалили вход мешками с землёй, оставив лишь щель для воздуха. Развели костёр на старом, чёрном от копоти очаге. Тепло стало медленно растекаться по пещере. Тишина, нарушаемая только треском поленьев и завыванием ветра снаружи, повисла между нами, густая и неловкая.

Лесса сидела на шкуре, скрестив ноги, и смотрела на огонь. Я сидел напротив, прислонившись спиной к холодному камню, стараясь найти положение, в котором болело бы меньше. Но найти такое положение никак не получалось.

— Как спина? — спросила она, не поднимая глаз.

— Нормально, — соврал я.

— Врёшь.

Я фыркнул. Она подняла на меня взгляд. В оранжевом свете пламени её лицо казалось мягче, а глаза — глубже.

— Спасибо, — сказала она вдруг. Тихо. — Что привёз меня сюда. Хотя это и было глупо.

— Не за что, — пробормотал я. — И это не глупость. Это необходимость.

— Не только необходимость, — она откинула прядь волос, и этот простой жест почему-то заставил моё сердце биться чаще. — Ты мог отправить меня с отрядом. С Торвином. Но поехал сам.

— Я никому не доверю то, что для важно, — вырвалось у меня, прежде чем я успел обдумать слова.

Она замерла. Потом медленно встала и подошла ко мне. Опустилась на корточки рядом. Её рука потянулась к моему плечу, к тому месту, где под одеждой скрывалась повязка.

— Покажи, — сказала она не терпящим возражений тоном.

— Не надо.

— Аррион, покажи.

Я вздохнул и с трудом стянул безрукавку и рубаху с одного плеча. Она внимательно, с сосредоточенным видом, осмотрела повязку. А потом её пальцы невесомо коснулись кожи рядом с бинтами. Просто касание. Но от него по всему моему телу пробежали мурашки, заглушая боль, заглушая всё.

— Больно? — прошептала она.

— Нет, — прохрипел я. И это была правда. В этот момент не было больно. В этот момент ничего не существовало, кроме её пальцев на моей коже и её лица в сантиметре от моего.

Всё напряжение этих дней — её близость у кровати, её запах, её тихий голос в ночи, память о её теле подо мной в ночь перед атакой, ярость от того, что её чуть не убили, и это дикое, животное облегчение, что она жива — всё это накатило одной чудовищной волной. Граница, которую я так тщательно выстраивал, рухнула в одно мгновение.

Я не помню, кто начал первый. Кажется, это был я. Я схватил её за запястье, притянул к себе. Наши губы встретились.

Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это была буря. Накопившаяся ярость, страх, желание, признание — всё выплеснулось в этом единственном движении. Мои губы захватили её, мой язык требовал входа, и она отдалась, ответив мне с той же яростной силой. Её пальцы впились в мои волосы, притягивая ближе, а тело прижалось ко мне, и я застонал прямо в её рот — от боли в спине и от невыносимого, сладкого наслаждения.

Мы рухнули на шкуры. Я оказался сверху, прижимая её к полу, и она не сопротивлялась, а лишь выгнулась навстречу, её ноги обвили мои бёдра. Я целовал её, как утопающий глотает воздух — жадно, без памяти, без мыслей. Её шея, её ключицы, место, где бьётся пульс. Она стонала, её руки скользили по моей спине, избегая раны, но сжимая так сильно, будто хотела впитать меня в себя.

— Аррион… — выдохнула она, когда мои губы нашли её грудь сквозь тонкую ткань рубахи.

Это было слишком. И недостаточно. Я оторвался, чтобы перевести дух, глядя на неё. Её губы были распухшими от поцелуев, глаза — тёмными, огромными, полными того же безумия, что пылало во мне.

— Лесса, — проскрежетал я, и мои пальцы сами начали расстёгивать застёжки на её рубахе. — Я… я не могу больше. Я должен…

— Да, — прервала она, помогая мне сбросить одежду. — Должен. Я тоже.

И когда её тело открылось моему взгляду в свете костра, что-то во мне оборвалось. Она была совершенна. Сильная, гибкая, с бледной кожей, по которой уже побежали мурашки от холода и желания. Я склонился, целуя её живот, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются, слыша её прерывистое дыхание.

— Только не останавливайся, — прошептала она, и в её голосе была мольба, которой я никогда прежде не слышал. — Пожалуйста.

Я не собирался останавливаться. Мой путь лежал ниже, к самому источнику тепла и влаги, что манил меня сквозь ткань её штанов. Мои пальцы нашли завязки…