Глава 40

Я прилипаю к экрану. Впиваюсь пальцами в телефон, боюсь пропустить малейшее движение.

Камера кружит. Дрон. Съёмка сверху. Залитая светом белая равнина, по которой дым поднимается в небо.

И в центре – чёрное пятно. Машина.

Или то, что от неё осталось.

Кто-то бежит. Люди как муравьи. Спасатели. Пожарные. Мельтешат в кадре. Мигают сигналы. Кто-то размахивает руками.

– Сейчас поступают противоречивые данные… – диктор говорит чётко, озвучивая сухие факты, от которых мне хочется выть. – Личности троих подозреваемых устанавливаются. На месте работают МЧС и следственная группа.

Шум. В ушах. В голове. Словно меня зажало между стенами.

Нет. Нет-нет-нет!

У них всё получилось. Я знаю. Я слышала их. У них был план. Чёткий. Чётко выстроенный. Они ему просто следовали.

Я запрещаю себе думать, что там не было ни кювета, ни взрыва.

Их план совсем в другом состоял!

– …Подтверждение гибели пока не поступало. Повторяем: официально информация не подтверждена…

Они живы. Должны быть. Они бы… Они не могли так просто…

Я не мигаю. Смотрю. В глазах – сухо. Слёз нет. Только жжёт и гудит, горло перехватывает.

Я словно в том же огне. Кожу стягивает, болит всё, сводит. Ногтями царапаю запястья, стараясь справиться с паникой.

– Дарина! – голос деда прорывается откуда-то сбоку. – Посмотри на меня. Посмотри, слышишь?

Не слышу. Я не слышу. Только картинка. Только бегущие фигуры.

Только второй хлопок на экране – резкий, короткий, словно лопнула вселенная.

Дым. Ещё больше дыма.

– Вторичный взрыв произошёл в районе задней части машины. Возможны боеприпасы или топливная утечка…

– Дарина! – дед сжимает плечи. – Очнись!

Я срываюсь с дивана, отступаю назад. Не отпуская телефон.

– Они живы, – шепчу. – Они должны. Я знаю. Это… Это просто так. Это ошибка. Они справились. Они всё спланировали…

Мир гудит. Я задыхаюсь. Словно всё внутри треснуло. Словно этот взрыв был в груди.

Время остановилось. Минуты не идут. Секунды тянутся, как вязкая патока.

Часы будто издеваются: циферблат мельтешит, но стрелка едва дрожит. Я сижу, стою, хожу – и снова сижу. Ничего не меняется. Только тревога всё гуще.

На экране всё то же. Кадры спасателей. Беготня, шум, толпа с ограждениями. Дикторы меняются.

Лица разные, а слова одни и те же: «пока точной информации нет».

Я уже наизусть помню формулировки. Уже различаю по голосу тех, кто говорит.

Грудь будто сдавило. Дышать тяжело. Внутри – словно пустота, но она болит. Пульсирует. Каждое биение сердца – как удар кулаком изнутри.

Я сжимаю телефон. Пальцы зудят. Хочется позвонить. Написать. Что-то. Хочется знать. Услышать. Проверить, что они живы. Что голос один, второй, третий – ответят. Нахамят. Успокоят. Пошлют. Неважно. Главное – услышать.

Но… Я не могу.

А если они прячутся? А если звонок – это сигнал? И их вычислят потому, что я не смогла потерпеть. А если…

Нет. Я не могу быть тем, кто их подставит.

Я помню слова деда. Ждать и верить.

Я могу, да. Точно могу.

– Они живы, – шепчу сама себе. – Это было нужно. Это часть плана. Машину угробили специально. Чтобы отвлечь. Чтобы сбить след. Чтобы все поверили. Просто... Так надо.

Я повторяю это снова и снова. Как молитву. Как мантру.

Виски ноют. Губы в кровь искусаны. Я почти на грани, когда раздаётся грохот за окном.

Колёса скрипят по снегу, машина подъезжает вплотную к дому. Я подскакиваю так резко, что едва не падаю с дивана.

Телефон летит на подушку. Я бегу к двери. Почти не касаюсь пола.

– Тормози! – жёстко останавливает дед. – Это не они. Это продукты от фермеров. Я заказывал.

– Но… – я захлёбываюсь. – Но звук… Такая же машина…

– Не та, девка, – бурчит дед, чуть мягче. – Ещё не время.

Не время. А когда? Когда будет? Я отступаю. Ноги ватные. Воздуха не хватает. Я снова падаю на диван. Меня трясёт.

Телевизор всё ещё работает. Фоном. Диктор сменился. Новый голос. Женщина. Говорит холодно, будто о погоде.

– По уточнённым данным, после ликвидации пожара спасатели извлекли из автомобиля три тела. Сильное обугливание. Предположительно, все мужчины.

Мир дёргается.

Голова кружится. В висках шум, звон. Я хватаюсь за край дивана, но он ускользает. Мир плывёт.

– Идентификация займёт время. Личности не установлены, но, предположительно, подозреваемые мертвы.

Я не слышу остальное. В глазах темнеет.

– Да что ж ты слабенькая такая? – ворчит дед, приводя меня в чувство.

В нос врывается острый запах нашатыря, заставляя рецепторы вспыхнуть, а меня – поморщиться.

Я вяло моргаю, отворачиваясь. Но едкий запах следует за мной. Будто в мозг вонзается, заставляя прийти в себя.

Я резко сажусь, упираясь ладонями в диван. Кручу головой, а после запрокидываю её, пытаясь глотнуть чистого воздуха.

Дед Макарий сжаливается надо мной, убирая химическое оружие подальше. Я кривлюсь, потирая нос.

– Всё? Очухалась? – строгим взглядом окидывает. – Ты чего мне тут падаешь?

– Простите, – сиплю, садясь удобнее.

– Ишь ты. У меня с ней сердце станет, а она – простите. Или ты мож того… С пузом уже?

– Что?

До меня не сразу доходит предположение деда. А когда расшифровка заканчивается, я аж подскакиваю.

Я начинаю неистово мотать головой, перепуганно смотря на мужчину. Нет, это вообще исключено!

Мы всегда пользовались презервативам. Изредка, конечно, был прерванный акт… Но никаких детей!

Не то, чтобы я была против… Но всё и так слишком быстро происходит. Мы съехались внезапно, сразу. И быт наладился в одночасье, словно мы несколько лет притирались друг к другу.

Но сразу переход на настолько серьёзные отношения… Нет, это слишком рано. Да и месячные у меня скоро. Мужчинам ещё предстоит пережить моё обидчивое и насупленное состояние.

Пережить…

Боль пронзает первой, после – следуют воспоминания. Я забываю как дышать, выискивая среди диванных подушек свой телефон.

– Забрал я его, – бурчит дед Макарий. – Нечего всякую глупость читать. Приляг иди и жди.

– Чего ждать? – сглатываю. – Вы что-то знаете? Они вам звонили? По новостям сказали, что там…

– Эти стервятники телевизионные, что угодно скажут. Выгодно будет – расскажут, что в багажнике труп единорога был. Что интригует, то и ляпнули. А ты уши развесила, слушаешь.

– Но… А если… Вдруг…

– Ты мне это брось. Начала тут их раньше времени хоронить. Так не делается, Дарина. Твоя задача – ждать и верить. А когда мужика ждут, он из того света себе путь прогрызёт и вернётся. А у тебя целая орда, которую ты сама и выбрала. Так что надеяться надо сильно.

Я киваю на автомате, обхватывая себя за плечи. Я очень надеюсь! Я готова кому угодно сейчас молиться, лишь бы всё закончилось хорошо.

Дедушка Мороз, верни мне мой подарок! Я хочу троих горцев себе обратно!

Но я не представляю, как можно надеяться, когда сказали другое. Когда их машина…

Я зажмуриваюсь, запрещая себе об этом думать. Нет-нет. Пока не сказали точно, я не буду в это верить.

– Рано им ещё помирать, – хмыкает дед. – У меня первого туда дорога зарезервирована. А эти обормоты вернутся, ничего с ними не случится.

Дед кривится, отводит взгляд. Охает, поднимаясь, отходит к окну. Я вижу, как он сам напряжён, сгорблен.

Он отворачивается, но я вижу мелькнувшую в глазах панику и грусть. Дед Макарий сам переживает, держится из последних сил.

Я должна верить не только ради моих мужчин, но и ради него. Чтобы успокоить и поддержать.

Дед волнуется не меньше моего, он ведь Медведевых вырастил. И конечно беспокоится.

– Вы правы, – с трудом выдавливаю улыбку. – Конечно, ничего им не будет. Журналисты просто всё перепутали.

– Вот-вот! Журналюги треклятые.

Дед кряхтит, наматывая круги. У меня кое-как получается взять себя в руки. И хотя в груди кипит кислота, я приколачиваю к подрагивающим губам улыбку.

Завариваю чай, отвлекая деда. Дёргаюсь от любого завывания ветра, сердце тормозит каждый раз, когда где-то падает с веток снег.

Ощущение, что пространство сжалось, сдавило меня. Всё вокруг застыло в болезненном ожидании.

И с каждым «тик-так» старинных часов – дыра в груди становится только больше. Я кутаюсь в плед, ощущая, как глыба внутри разрастается.

Отвлекаю деда Макария разговорами, расспрашиваю больше о его молодости. На каком-то автопилоте поддерживаю разговор.

Но всё моё внимание приклеено к окну. К сгущающимся сумеркам, надвигающейся темноте. Начинается снегопад.

В такую погоду опасно по горам ездить. И я хватаюсь за эту зыбкую надежду, двумя руками держу.

Да! Они просто задерживаются в дороге потому, что не могут доехать. Опасно. Переждут до утра и тогда заявятся.

А не звонят… Там связь плохая! Очень. Вот и не могут мне дозвониться, чтобы я им истерику устроила.

Я упиваюсь этим самообманом. Пью до дна, захлёбываюсь. И едва не вскрикиваю, когда за окном мелькает свет фар.

Сначала мне кажется, что у меня просто галлюцинации. Разум окончательно свихнулся, не выдержал напряжения.

Но после свет беспрерывно начинает бить в окна. И, судя по замолчавшему деду, он это тоже видит.

– Это… – едва не рыдаю от надежды.

– Доставок больше не жду, – дрогнувшим голосом отвечает дед.

Мне другого не надо. Я подскакиваю, бросаясь к выходу. Едва не сбиваю вешалку, выскакиваю на улицу в тонких тапочках.

Снег тут же цепляется за волосы, холод кусает кожу. Но я не обращаю внимания. Не могу взгляда отвести от большого внедорожника.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Охаю, когда водительская дверь распахивается.

– Чё за дела, лапуль? Щас выхватишь.

Ох.

Я едва не оседаю в ближайший сугроб. Вглядываюсь в спокойное лицо Рустама. Глаза слезятся из-за резкого света фар.

Живые! Господи, живые!

Ну… Сейчас я их буду убивать.