Эпилог. Рустам

Смотрю на бумаги и думаю, что график поставок – как бывшая: вроде нужен был когда-то, а вроде уже и заебал.

Пятый раз переносим дату, потому что какой-то клоун на складе решил, что можно жить без дисциплины.

Приходится упахиваться. После того как братья были на нарах, а я – по судам мотался, времени много утекло в никуда.

Держали бизнес на плаву, как получалось. Теперь надо возвращать объём и доход.

Теперь появилась та, для которой эти бабки хочется с новым рвением зарабатывать.

И хотя самой Дарине всё равно, нам – нет. Ей хочется всё дать. Обеспечить.

Отвлекаюсь. Экран мигает. Сообщение от лапули, словно почувствовала, что о ней думаю.

Ухмыляюсь, открывая.

«А если мы ванную вынесем за пределы спальни? Там тогда гардероб получится больше. Или оставить как есть?»

Короче, строим дом. Пока на бумажках. Архитекторша у неё какая-то умная, каждую деталь прорабатывают сразу.

Дарина с ней засела. Картинки рисует, проекты, схемы. Ходит с планшетом по дому, прикидывает, где что будет.

Я смотрю – и кайфую. У неё нос морщится, когда она решает, где лестницу поставить.

Для нас троих – похуй, если честно. Мы бы и в сарае нормально спали. Хоть на полу. Хоть в овчине на досках.

Нас дед Макарий так выдрессировал, что сейчас зажратость – это просто привычка. Но не нужда. Можем без неё.

У него раньше дом был… Да не дом, а херь какая-то. Сырая будка, гвозди в стенах, щели вместо окон. Печь, которая то топит, то чадит.

А потом мы поднялись. Построили ему нормальное жильё. Свет, тепло, техника. Он, конечно, рычал, плевался. Мажорами называл. Но потом втянулся.

Кофемашина у него теперь любимая баба. Гладит её, как кошку.

И всё равно… Я знаю: если завтра всё покатиться в пизду, мы снова соберёмся в лесу. И будет печка, и будет консерва, и плед из старых тканей. И выживем.

Бабки решают. Это правда. Спать на матрасе за пару штук баксов – приятнее, чем на старой койке, где пружина стремится пробить почку. Есть из керамики удобнее, чем из алюминия, который уже поддался коррозии.

Но это всё – поверхностное. Суть в том, что у нас внутри – броня. Нас не дом держит. Не комфорт. А то, что мы рядом. Что мы – семья.

И теперь в этой семье есть она. Наша маленькая, трепетная, упрямая лапуля, которая решила, что троих хищников можно укротить одной улыбкой.

Выходит – можно.

Пока они там решают, где будет ванна, я знаю точно: мой дом – там, где она жмётся и смотрит доверчиво. Даже если это будет ебучая палатка.

Печатаю ей ответ.

«Только сделай нам один ящик под оружие в спальне. Остальное – как хочешь. Главное, чтобы тебе нравилось».

Она шлёт смайлик с закатанными глазами. После – палец вверх. Умница, я в ней не сомневался.

Я-то мог бы и в будке спать. Лишь бы руки свободные и крыша не текла. Но для лапули – хочется по-другому. По максимуму. Чтобы ей было не просто нормально. А охуенно.

Чтобы она с утра по подогретому полу босиком – и мурлыкала. Чай в кружке, халат мягкий, вид из окна как в кино.

Дед Макарий всегда говорил: «Сам можешь корнями и белками питаться, но бабе организуй лучшее. Ей – кровать тёплую, еду горячую и чтоб без головняка. Мужик, блядь, не тот, кто орёт, а тот, кто обеспечивает и бережёт».

Старый хрен, но в этом – святой. Согласен с ним.

Дарина пока не жена. Ну и похуй. Формально. По бумагам. По ебучим законам страны.

Но у нас – своя юрисдикция. По нашим меркам – наша она. Навсегда. Со штампом или без – она уже вписана в состав.

Да, будет свадьба. Будет без вариков. Так надо нам самим. Потому что, если вдруг нам башку отстрелят – она хотя бы в документах будет защищена. Наследница, жена, вдова, как ни крути. Подстраховка, гарантия, уверенность.

И пока она выбирает – за кого из нас выйти официально, носит кольцо и лыбу до ушей. Ходит, кайфует. И мы кайфуем.

Она, сука, идеально нам зашла. Вообще идеально.

Мягкая. Гибкая. С характером. Вкусная, от одного запаха стояк можно ловить.

Реагирует на прикосновения так, что у самого сразу возбуждение на максимум. Чувствительная, вкусная.

Хочется её постоянно. Не то чтобы трахать без перерыва (ну хотя и это тоже), но прикасаться.

Тянуть к себе, трогать, вжимать. Чувствовать под пальцами, что она твоя. Что откликается. Что ей нравится, что она живёт тобой.

Когда она утром приходит на кухню в моей футболке, с растрёпанными волосами – я ловлю себя на том, что влюбляюсь. Заново. Каждый раз.

Хочется швырнуть её на стол, заставить стонать, а потом укутать в плед и жрать с ней пельмени из кастрюли.

Потому что вот оно, блядь, счастье.

И если ради этого ей нужно гардероб на двадцать квадратов и ванную с окном – да я сам ей хрусталь в унитаз уложу.

Всё для неё. Потому что она приняла нас. Выбрала, согласилась. Не назвала больными ублюдками, а сама втянулась.

Когда баба тебя перекроить пытается – это сразу пиздец. Гарант того, что отношения развалятся.

А когда принимает, не осуждает, а поддерживает – это ебучий мотиватор. Беречь, хранить, не отпускать.

Землю разрыть, но дать ей желаемое.

Нельзя просто так взять – и левую бабу переделать. Можно сколько угодно аргументы приводить, лекции читать, убеждать, что семья на четверых – это и про заботу, и про тепло, и про больше рук на твою задницу.

Но если в человеке внутри этого нет – не приживётся. Отторгнет, как чужеродное.

Это как с балетом. Можно, блядь, петь дифирамбы, описывать, как это высоко и духовно. Но если ты смотришь и видишь просто дрыгающихся людей в трико – ты не прочувствуешь, хоть в антракте тебе цветами закидайся.

А Дарина… Она просто была зашорена сначала. Следовала «правильным» порядкам, которые в неё вбивала.

Но когда распробовала – всё. Поняла. Приняла. Понесло её.

И вот тогда пиздец.

Мне нравится, как она закатывает глаза, когда Тимур начинает умничать. Или как шлёпает Армана по плечу, когда тот рычит о чём-то своём.

Наши дни… Чистый кайф.

Днём она работает. За компом. Переводит. Пьёт чай с мёдом. И бубнит, если кто-то орёт в коридоре, потому что «у неё дедлайн». А мы орём. Потому что кто-то всегда забыл, где ключи, или кто взял мою зажигалку.

Иногда она выходит на улицу. Смотрит на снег, ловит ртом хлопья. Как ребёнок.

«В апреле снег, Рустам!»

Я тогда подхожу сзади, обнимаю, прижимаю, кладу ладонь на живот. Просто чтоб быть ближе.

Её реакции и эмоции нереально вкусные. Я их пробовать готов до конца жизни.

Готов и буду.

Ночью у нас отдельный вид счастья. Там, где она стонет, просит, отвечает, цепляется ногами. Там, где она вся – наша. Откровенная, голая, настоящая. Без фильтров. Без стыда. Только с желанием.

– Э, Медведев, ты с нами?

Один из покупателей окликает. Морщусь, возвращая в реальность. Включаюсь в обсуждение поставок.

Документы на столе, цифры, карты. Партия товара через третьи руки, с заходом через старых. Всё, как всегда.

Мы сменили имена, паспорта, прикрытие. Но суть, блядь, та же. Хищники в костюмах.

Криминал – это не работа. Это кость. Она не срастётся иначе. Мы в этом выросли. И даже если завтра на лбу напишем «фермер», внутри всё равно будет память, как под выстрелами дёргались.

Была мысль съебаться. Заграницу. Мы Дарине сами предлагали. Говорим: хочешь, увезём. Чисто, по-новому, в домик у моря. Она только хмыкнула:

– А вы там продолжите свою работу?

Мы кивнули. Она снова хмыкнула. Прижалась ко мне. Сказала:

– Тогда не надо. Это по новой всё строить. Время. А я не хочу вас видеть раз в месяц между разборками.

Потом посмотрела в глаза и добавила:

– Мне сказали, что можно быть эгоисткой. Так вот. Я эгоистично хочу вас рядом. Всех. Всегда.

Так и решили. Здесь. Будем жить в горах, как ей по кайфу. Выезжать иногда.

Пока на два города живём. В горы мотаемся часто, когда график свободный.

Здесь – квартира, в которой толкаемся. У нас своя работа, у Дарины – переводы и дом. Мы мотаемся иногда на день-два по стране, решаем дела, возвращаемся быстро.

В любом случае лапулю одну не оставляем. Кто-то да присматривает. Нехуй даже шанс каким-то уродам давать, чтобы к ней подкатить.

– По рукам, – киваю, заканчивая встречу. – Сделаем, как обсудили. Завтра будет первый результат.

Жму руки. Выхожу на улицу. Закуриваю, падая в тачку. Т3т же новое сообщение падает.

«А если кладовку объединить с прачечной? Или гардероб туда пристроить? Ты говорил, что важен доступ...»

Набираю. Гудки. Потом – её голос:

– Ой, ты освободился уже? – смущается.

– Лапуль, а ты уверена, что хочешь, чтобы я имел свободный доступ в гардероб и прачечную?

– Ну, я просто думаю, что по планировке будет логичнее, если…

– Не-не, мне просто интересно. Ты правда хочешь, чтобы я приходил туда, где ты раздеваешься и гнёшься над стиралкой, и не трогал тебя?

– Рустам!

– Я ж визуализирую, лапуль. Вот ты стоишь. На цыпочках. Тянешься за полотенцем. А я…

– Хватит! – она пищит. – Всё, сама решу!

– Реши. Я за тобой зеаеду. Хочешь чё-то?

– Чтобы ты не пошлил каждую фразу.

– Такого в меню нет. Сожалею. Могу трах предложить в качестве компенсации. Пойдёт?

– Дурак.

Сбрасывает, намеренно громко фыркнув напоследок. Ухмыляюсь. Знаю, что ей это заходит. По кайфу.

Краснеет, возмущается, губы дует. Но при этом втянулась, наслаждается моей прямотой.

Еду к зданию, где Дарина дом обсуждает. Жду на парковке. Высматриваю.

Лапуля выскакивает на улицу, крутит головой. Тёмные волосы растрепались, щёки красные.

Улыбается широко, увидев мою тачку. А у меня внутри всё стягивает. Реагирую на всё. Как она двигается. Как жмурится от солнца. Ловлю кайф от всего.

Выбираюсь из тачки. Она спешит ко мне. И я на миг зависаю. Потому что помню.

Первую ночь.

Как сбегала. Как глаза бегали. Как тряслась, но язык острый держала. Кусалась, но поддавалась. Как будто внутри понимала – ей с нами по пути. Только боялась себе признаться.

Сейчас? Сейчас, блядь, сама летит ко мне.

В башке уже щёлкает. Идея. Горячая. Пошлая. На основе того, что в доме новогоднем происходило.

Перехватываю девчонку, как только подлетает. Прижимаю к себе, сминаю губы в поцелуе. Глубоко. Жадно.

Сколько бы месяцев ни прошло, всегда как будто мало.

Лапуля поддаётся. Пальцами вцепляется в мою футболку, прижимается бедром.

Язык скользит по её, зубами цепляюсь за нижнюю губу, чуть тяну. Она тихо охает – и меня пробивает током.

Руки скользят по спине. Ниже. Ещё ниже. Задница – идеальная. Сжимаю, ловя тихие стоны.

Когда у тебя есть такая девочка – ты хочешь её всегда. Даже когда держишь за руку, уже думаешь, как бы прижать к стенке и услышать, как она стонет твоё имя.

Потому что она – не просто девочка. Она – та самая. И плевать, что нас трое.

Главное – она одна. Для нас всех. И сейчас – для меня.

– Привет, лапуль, – выдыхаю ей в губы, не отрываясь. – Скучала?

Только кивнуть успевает, когда я толкаю её спиной в машину. Контролирую, чтобы не шибанулась.

Телом вжимаю, не отпуская. Глажу пальцами бедра, забираясь под платье.

Она шипит мне в губы. Сладко. И я уже не могу остановиться.

– Ты охуенно пахнешь, лапуль. Хочется прямо тут. Разложить и похуй, что кто-то увидит.

Опускаюсь к её шее, целую ниже. Оставляю мокрые дорожки. Чуть прикусываю. Она хнычет от возбуждения.

С усилием заставляю себя оторваться. Иначе реально бесплатное шоу организуем.

– Садись, лапуль, – открываю ей дверь. – План поменялся. Поедем в киношку.

Её брови взлетают, но лапуля не спорит. Забирается, ждёт, пока я сяду за руль.

– В кино? – переспрашивает. – Разве нас не ждут дома на ужин?

– После. Киношка классная вышла. Говорят, прям кайф. Жанр – как раз наш.

Она ещё больше хмурится, но кивает. Только поглядывает с интересом. Чувствует, что подстава ждёт.

– Найди ближайший кинотеатр, лапуль, – бросаю. – И ближайший сеанс.

– А фильм какой?

– Неважно. Ближайший. По времени.

– Серьёзно? Ты хоть бы врал убедительнее! И что ты задумал?

– Узнаешь.

Дарина качает головой, но не спорит. С интересом ожидает, что именно в моей голове ебнуло.

Ёрзает на сидении, прикасается к опухшим губам. Я бы сам поёрзал, бляха.

Стояк давит на джинсы, заставляя поморщиться. Но ничё, сейчас с этим разберёмся.

Через пятнадцать минут мы уже у кассы. Продавец в будке чешет затылок, глядя в монитор:

– Этот фильм идёт, минут десять уже как. Следующий – через полчаса.

– Какие места остались?

– Да много, – поворачивает ко мне экран.

– Семнадцатый ряд забираю весь, – кидаю карту.

Дарина хлопает глазами:

– Зачем весь ряд?

– Не люблю, когда жуют рядом всякие, – отрезаю. – Личное пространство лучше.

Не даю девчонке в себя прийти. Затаскиваю её внутрь. Она идёт, но смотрит на меня, как будто я сейчас на пороге оргии остановлюсь и скажу: «Сюрприз!»

Экран уже светится. Какой-то экшен, взрывы, тёлки с автоматами. Мне – похуй. Завожу её на наш ряд. Она охает:

– Рустам… Это… Это последний.

– Да? Ебать сюрприз. Не знал. А ты у меня умная девочка.

Смотрит, как будто не понимает, чего я добиваюсь. Хотя прекрасно понимает.

Занимаем места. Последний ряд, почти вся толпа – внизу. Пусто. Идеально.

Дарина устроилась рядышком, аккуратно стягивает пиджак, устраивается удобнее.

Глазёнки бегают по экрану, пытается вникнуть в сюжет. Я смотрю на неё – и улыбаюсь.

Такая серьёзная, будто реально пришла кино смотреть. Но я же знаю, как её взгляд меняется, когда дело доходит до настоящего шоу.

Медленно кладу ладонь на её бедро. Девчонка вздрагивает. Поворачивает голову. Таращится.

Она дышит чаще, пытается что-то сказать, но я уже ближе. Тянусь к ней, накрываю губами.

Поцелуй жаркий. Влажный. Чуть жёстче, чем надо. Но она не отталкивает. Никогда. Только ближе прижимается.

Я чувствую, как тело у неё напрягается, но не от страха – от накала. От ожидания. И мне этого хватает.

Пальцы чуть двигаются по внутренней стороне бедра. Плавно, не торопясь. Её дыхание сбивается. Она жмурится.

– Расслабься, лапуль, – шепчу ей в ухо. – Тут сюжет поинтереснее.

Она только сглатывает. Щёки пылают. Но не останавливает. И вот за это я её и обожаю. За то, как она доверяет. Как знает – с нами ей безопасно.

Даже когда я, чёрт возьми, с ума схожу от желания прямо в кинотеатре.

Нажимаю пальцами на ткань трусиков. Провожу поверх, поглаживаю клитор. Тут же реакцию ловлю.

Она охает в поцелуй. Пытается вывернуться – по инерции, больше как реакция.

Не даю отстраниться. Целую глубже. Жёстче. Плавно обвожу внутреннюю сторону бедра.

Слышу, как она сдавленно всхлипывает, не зная, куда себя деть. Щёки горят, глаза бегают, но никуда не уходит.

– Что ты… – шепчет, прикусив губу. – Рустам…

– Воплощаю фантазию, лапуль, – ухмыляюсь, касаясь губами её шеи. – Ты ж хотела киношку с сюжетом.

Она вздрагивает. Прячется взглядом. Руки судорожно сжимаются на моём плече. Дышит тяжело. Горячо.

Вспоминает, что именно в доме рассказывала. Какие свои фантазии озвучила.

А я охуеть как в этой девчонке потонул. Любые желания воплотить готов. Особенно такие.

Я ловлю её взгляд. Блестящий. Смущённый. Возбуждённый до дрожи. И от этого самого вида у меня внутри всё срывает с цепи.

Тяну её ближе. Она послушно ложится на меня, замирая, когда её грудь прижимается ко мне.

Щекой утыкается в шею. Давит туда свой смущённый, стыдливый всхлип, пряча стоны, которые не может сдержать.

Она дрожит. Под пальцами – будто ток. Мягкая, тёплая, вся из напряжения и сдерживаемых звуков.

– Такая горячая, лапуль, – шепчу ей в ухо. – Вся промокла. А мы только начали, мм?

Пальцы двигаются плавно. Слушаю, как меняется её дыхание. Как щёки вспыхивают. Всё её тело мне подсказывает как надо. Когда чуть сильнее. Когда нежнее. Когда замереть.

И я это делаю. Потому что люблю доводить её. Люблю, когда она вся – в моей власти. Реагирует, хочет.

Расстёгиваю молнию на джинсах. Тяну её ладонь, укладываю на свой хер. В её взгляде вспышка – страха, волнения, желания. А потом – только возбуждение.

Она сжимает пальцы. Я выдыхаю через зубы.

– Вот так, лапуль… – шепчу. – Почувствуй, что ты со мной делаешь. Только ты можешь так. Только ты…

Она снова сжимается, вся дрожит. Я чувствую – близко. Чувствую, как волна поднимается. Как тело её напрягается. Как она тонет, не выпуская моей руки.

Тяну её к себе. Прижимаю губами. Глушу её всхлип, дрожь, горячий стон.

Моя девочка.

Такая отзывчивая. Такая настоящая. Такая…

Моя.

Скольжу по влажным кладкам, заставляя девчонку содрогаться от касаний. Давлю подушечкой на вход, ловя реакцию.

Сжимает меня крепко, пальцами едва по стволу скользит. Глаза закатываются, когда её оргазмом херачить начинает.

Тяну к себе, собирая крики губами. Нехуй другими слышать то, что мне принадлежит.

Возбуждение искрит в крови. Подогревается её реакцией. Тем как кончает от моих пальцев, сильнее член сжимает.

Она дышит тяжело, прижимается лбом к моей щеке. Горячая, смущённая, мягкая. И невероятно красивая.

Ещё в эйфории, но продолжает мне дрочить. Ведёт пальцами, поглаживает головку. Ловит мою реакцию.

Девчонке тоже по кафу. Чувствует, что легко управление перехватывает. Главный рычаг сейчас у неё в руке.

Ведёт по стволу, сжимает, поглаживает. Знает, как мне надо. Толкаюсь в её ладонь, догоняя следом.

Пульс гремит в ушах. Жар по телу, по венам. Её рука скользит – медленно, умело.

И я взрываюсь. Быстро. Громко. Зажмурившись. Сжав её запястье – чтобы не унесло совсем. Всю душу вытянула.

Моя девочка.

– Ты просто кайф, лапуль, – шепчу ей в волосы. – Реально кайф. Даже не знаю, как раньше жил без тебя. А без тебя вообще подохну. Навсегда со мной застряла. Не отпущу.