Часть 21. Лали

— Она спит?

Родионов возник в дверном проеме неожиданно. Вошел, тихо ступая, видимо, боясь разбудить Снежану. Точнее — свою дочь. Я поняла, что все еще не привыкла к этому факту. Пусть и была вынуждена согласиться отдать своего ребенка юридически, но все еще воспринимала ее как исключительно мою девочку. Только мою.

Но этот человек, стоявший напротив, тоже имел на нее права. И с этим мне не просто следовало считаться. Мне нужно было обернуть это себе на пользу. Ведь должен же был Илья понять, что Лера совершенно негодная мать! Несмотря на весь тот спектакль, что она закатила, когда мы вернулись в этот дом.

Вспомнив ту сцену, я невольно поморщилась. Неприятно было видеть, как эта женщина по-хозяйки касается моей дочери. Хотя я понимала, что все так и должно быть. Она хотела выдать Снежану за своего ребенка, а я должна была ей это позволить. Но только сейчас начала понимать, насколько это сложно. Нет, не сложно, а практически невозможно.

А еще я осознала, что дело было не только в Снежане. Мне было невыносимо наблюдать, как Валерия целует своего мужа. Хотя она имела на него все права, а я не имела права даже на ревность. Но все равно ее испытывала.

Оказалось, что там, вдали от этого дома, было очень легко забыть о существовании тех проблем, что на меня свалились с неумолимостью снежной лавины. О самой Лере. О том, что в любой момент для меня все может быть кончено, если Валерия так пожелает.

Между мной и Ильей не произошло ничего особенного. Ничего, кроме какой-то иллюзии близости и ощущения, что здесь и сейчас он принадлежит только мне и Снежане. Но правда была в том, что мне не принадлежала даже собственная жизнь.

И все же… я вдруг поймала себя на том, что в обход требований Валерии хочу выглядеть так, чтобы Родионов снова смотрел на меня также, как в вечер нашего знакомства. Также, как в тот момент, за завтраком, когда почти меня поцеловал. Я не должна была, но отчаянно хотела его внимания. Его присутствия рядом. Его самого.

Я не могла позволить себе, в отличие от Валерии, не то, что салоны красоты, но даже самую дешевую парикмахерскую. Криво обстриженные волосы пришлось кое-как подравнять самой, придав им форму модной асимметрии. Самым приличным из одежды оказалось простое темное платье, в котором я когда-то ходила на работу в паб. Не бог весть какое преображение, но я почувствовала себя немного увереннее.

И вот настал момент, которого я неосознанно ждала весь день — Илья зашел в детскую. И пусть пришел он, чтобы посмотреть на дочь, а не на меня, сердце мгновенно заколотилось громче, когда наши взгляды пересеклись.

— Уже не спит, — улыбнулась я в ответ на его вопрос. — Похоже, почувствовала ваше приближение.

Родионов коротко улыбнулся мне в ответ и подошел к кроватке, чтобы взглянуть на Снежану. Я наклонилась и, взяв дочь на руки, протянула ее Илье.

— Подержите ее.

Он взял Снежану, все еще по-мужски неловко, и она что-то радостно загукала, будто и правда понимала происходящее.

— Она мне улыбнулась, — удивленно заметил Родионов, переводя взгляд на меня.

— Я же говорила, что она вас чувствует, — откликнулась я, глядя как дочь, будто успокоившись тем, что оба родителя рядом, снова сомкнула глазки.

— Лали… — выдохнул вдруг Родионов.

Я снова подняла на него глаза. Мне нравилось, как он произносил мое имя — немного тягуче, с правильным ударением на первый слог.

— Ммм? — протянула я вопросительно.

В его ответном взгляде плескалась озабоченность и непонятная мне тяжесть.

— Как можно было ее бросить? — спросил он с проступившей в голосе хрипотцой.

«Я не бросала!» — отчаянно хотелось мне закричать, но вместо этого заставила себя ровным тоном поинтересоваться:

— Почему вы думаете сейчас об этом? Что-то случилось?

Родионов нахмурился и, передав мне спящую дочь, ответил:

— Случилось.

Я молча ждала продолжения. Чуть подумав, он сказал:

— Я узнал сегодня, что мать Снежаны приходила ко мне в офис несколько месяцев тому назад.

У меня перехватило дыхание. Узнал сегодня? Значит, записка до него действительно не дошла?

— А вы не видели ее? — постаралась спросить я как можно спокойнее.

— Даже не знал об этом. Кто-то дал ей денег на аборт. Но она его не сделала. И я не могу понять — почему?

— Почему она не убила своего ребенка? — уточнила я, чувствуя, как губы сами по себе складываются в кривую горькую улыбку.

— Нет, — покачал головой он. — Почему она в итоге от нее отказалась?

— На это может быть множество причин помимо даже самых очевидных вроде отсутствия денег, — сказала я. — Одно я знаю точно — не стоит судить человека, не зная его сторону правды.

— Я не сужу, — откликнулся Родионов негромко. — Я хочу ее найти.

Сердце у меня снова подскочило и застучало как бешеное, а руки вдруг задрожали так, что я была вынуждена уложить Снежану в кроватку.

— Вы бы вернули ей дочь, если бы она того захотела? — спросила я, когда почувствовала, что голос мне хоть как-то подчиняется.

— Я не знаю, — взъерошил растерянно волосы Родионов. — Но я знаю, что мне нужно с ней поговорить.

Я заколебалась. Что, если рассказать ему все сейчас? Как он отреагирует? В памяти вдруг снова всплыло то, как терлась вокруг него Лера, как она ворковала над Снежаной… Я поняла, что, как бы мне того ни хотелось, а для подобного шага было еще слишком рано. Валерия могла убедить Илью в том, что я сама бросила своего ребенка. Наверняка именно с этой целью она и инсценировала то, что Снежану им якобы подкинули. Господи, да она могла наговорить мужу что угодно! И мое слово оказалось бы против ее. И я совсем не была уверена в том, что Родионов поверил бы именно мне. Более того — сейчас он наверняка и не поверит. Он совсем меня не знал, а с женой все же прожил несколько лет….

Пока я молча колебалась, Родионов неожиданно спросил:

— Лали, вот ты ведь не смогла бы бросить своего ребенка?

— Никогда! — горячо откликнулась я. — Но та женщина….

Он вдруг неожиданно приложил палец к моим губам, заставляя замолчать. И я прервалась, погружаясь с головой в бездонную голубизну его глаз.

— Как бы я хотел, чтобы ты была матерью Снежаны, — вдруг сказал отрывисто Родионов, а потом отстранился и, резко развернувшись, вышел из комнаты.

А я осталась. С ощущением полного раздрая внутри и застывшим на губах признанием: «Я и есть ее мать!».